Воскресенье выдалось погожим и ясным; Анрелы отправились в церковь на утреннюю службу. С теми немногими, кого они повстречали по пути, викарий не перемолвился ни единым словом. На его глазах в церковь вошло сразу несколько человек – по крайней мере, один из страхов Анрела не оправдался. Покинув ризницу, викарий обнаружил, что церковь почти полна, как всегда, и воспрянул духом: ему казалось, что, как бы дело ни повернулось, пока люди не отказались от привычки бывать в церкви, его приход пусть и оккупирован врагом, но пока еще не побежден. И это еще больше упрочило надежды, которые мистер Анрел возлагал на предстоящую встречу с Хетли в понедельник.

Викарий проповедовал, в сущности, так же, как обычно, но только без тех вдохновенных взлетов над своим обычным уровнем, что случались то и дело и всегда несказанно удивляли его самого. Он, как правило, набрасывал обширные заметки, но проповедь как таковую не записывал, так что в любой момент, неожиданно для него самого, голос его обретал звенящую силу и над основной темой воспаряли мысли более возвышенные. Но сегодня вдохновение на него не снизошло ни разу, ведь оно подпитывается душевными силами, а силы эти все изошли на размышления и тревоги. Анрел ни разу не упомянул в проповеди о том, против чего протестовали его сердце и разум: он много думал об этом ночью и даже нашел текст о том, как сыны Израилевы приносили жертвы золотому тельцу[11], и другой, еще более подходящий, чем первый, – о том, как все, за исключением троих, поклонились звуку цевницы, гуслей и всякого рода музыкальных орудий[12]. Но в конце концов, смертельно уставший от пережитого потрясения и от треволнений, Анрел не нашел в себе сил открыто напасть на козловидного врага, который постепенно становился для него куда реальнее, нежели персональный Сатана – для Армии спасения. Так что он прочел проповедь очень даже неплохую и душеполезную для любого маленького прихода, но довольно-таки невыразительную в сравнении со странным событием, взволновавшим Уолдинг. С кафедры он впервые заметил некоторую – пусть и едва ощутимую – небрежность в одежде своей паствы.

Когда служба закончилась, викарий, как всегда, дождался жену у дверей ризницы и, как оно обычно случалось, на крыльце столкнулся с последними из прихожан. На сей раз это были мистер и миссис Даффин. Викарий избегал встречаться с ними взглядом, и Даффины тоже прятали глаза, так что, по-видимому, проще всего было бы просто разойтись в разные стороны. Но викарий чувствовал, что в этом нежелании общаться с односельчанином есть что-то неправильное: он упрекнул себя в грехе упущения и окликнул Даффина, придумав реплику, которая из всех прочих реплик оказалась бы наиболее близка сердцу старого фермера.

– Когда косить собираетесь? – спросил он.

Но мысли Даффина явно витали где-то далеко: ответил он не сразу.

– Да как-нибудь на днях, сэр…

А ведь к сенокосу приступать следовало уже завтра, травы-то совсем поспели!

– Уверен, все закончится хорошо, – сказал викарий Августе по пути домой: он изрядно приободрился при виде того, сколько народу пришло на воскресную службу.

– Да, – односложно откликнулась она.

Однако было что-то такое в ее голосе и в ее взгляде, что недвусмысленно свидетельствовало: миссис Анрел сознает, насколько велика опасность, и не готова отмахнуться от нее ради душевного спокойствия мужа так же, как прежде она одним-двумя словами зачастую рассеивала многие тревоги.

– Я подробно поговорю с мистером Хетли, – заверил викарий. Прозвучало это так, словно стоит только рассказать обо всем мистеру Хетли и уж тем более получить от него ответ – и все проблемы разом будут решены.

Августе точно так же не терпелось, чтобы муж повидался с Хетли, как воюющие государства в своей борьбе за существование стремятся заполучить нового союзника. Но при этом она не могла или не хотела успокоить мужа, преуменьшив опасность, которой он противостоял.

Мистер Анрел про себя понимал, что его лучшая половина обладает большей чуткостью, нежели он сам, и, невзирая на лучшую осведомленность и более обширные познания, всегда оглядывался на ее мнение, как если бы оно, точно зеркало, тотчас отразило бы любую перемену обстоятельств. В течение всего дня он то и дело задавал жене наводящие вопросы – в тайной надежде, что своим ответом Августа открестится от опасности и его уставшие нервы обретут покой. И весь день, хотя говорила она мало, казалось, что стоит ей заговорить, и она в конце концов выплеснет в словах страх еще более леденящий, нежели выказывает он сам, всегда напрямую заявлявший о своих тревогах.

Так минул день, омраченный тенями недобрых предчувствий, и настал понедельник, который должен был даровать Анрелу нового союзника – союзника, который знает о положении дел, ибо лично побывал в Уолдинге и, если репутация чего-нибудь да стоит, способен справиться с любой человеческой проблемой. Поутру викарий уже смотрел на вещи куда оптимистичнее; на душе у него стало одной маленькой тенью меньше: епископ отказал ему в помощи, и эта неприятность, слишком мелкая, чтобы омрачить грядущий день, тень, однако ж, несомненно, отбрасывала. Так казалось викарию еще совсем недавно, так чувствовало его сердце, подпитывая уныние, укоренившееся еще глубже, чем воля. А между тем епископ прислал Хетли, самого блестящего ученого в своем поколении. Теперь Анрел преисполнился к епископу самой пылкой благодарности: даже если бы викарий не имел повода заподозрить, что епископ покинул его в час нужды, он и то не был бы ему так признателен. Ясным июньским утром, ощущая про себя, что все вроде бы налаживается, викарий вновь покатил вместе со Спелкинсом на Сэлдемский вокзал и сел на поезд до Сничестера.

Анрел доехал до города и, зная, в каком направлении лежит Ролтон, зашагал туда прямиком через поля.

Очень скоро над изгородями показались зеленые кроны: и деревья, и изгороди окружали дом приходского священника и ролтонскую церковь. Повсюду окрест до самого горизонта раскинулись обширные пажити, и деревья словно бы отгораживали эту часть прихода от равнинной глади бесконечных полей. А дальше тут и там виднелись несколько фермерских домов.

Викарий прошел сквозь строй древесных стволов и через калитку в изгороди и зашагал по тропинке к дому священника; а там окликнул Хетли – в неподходящее время и не у того входа, ибо он оказался у двери, выходящей на лужайки и в сад и никак не мог отыскать звонка. Однако ж Хетли как раз работал за письменным столом на первом этаже, в комнате, окна которой выходили на лужайку: он тотчас же увидел нежданного гостя и побежал через весь дом отворить дверь.

Анрел принялся сбивчиво извиняться; Хетли приветливо поулыбался, но ничего не сказал. Они вошли в дом, тотчас же повернули направо и оказались в рабочем кабинете хозяина. Уже один только вид Хетли обнадежил викария: именно так и должен выглядеть настоящий ученый – внимательный, цепкий взгляд, легкая седина, чеканные, пусть и немного оплывшие с годами черты лица. Все то, что услышал этот человек, не может не обернуться прозой жизни; Анрел чувствовал, что его страхи наконец-то будут возвращены от беспредельных просторов фантазии на твердую почву науки. Но что же Хетли довелось услышать за несколько дней своего пребывания в Уолдинге? Что он обо всем этом подумал? Вот какие мысли пронеслись в голове викария.

– Моя фамилия Анрел, – представился гость.

– Аннел? – переспросил Хетли.

– Нет-нет, Анрел.

– Ах, да, конечно. Я замещал вас в Уолдинге в ваше отсутствие.

– Очень любезно было с вашей стороны.

– Простите?

– Говорю, это было очень любезно с вашей стороны.

– О, не стоит благодарности.

– Мне хотелось бы расспросить вас о том, что вы слышали, когда были там. Оно повторяется почти каждый вечер. Звучит совсем тихо, понятное дело, но каждая нота раздается на диво чисто и звонко. Музыка отчетливая, но не громкая. Да вы наверняка ее слышали.

– Нет, – покачал головой священник, – ничего такого я не слышал.