Когда Анрел прибыл в Сничестер, для визита к епископу было еще слишком рано. По крайней мере, так сказала ему жена. «Во дворец лучше идти после четырех», – наставляла она. Так что викарий прошелся по старинным улочкам, мимо нескольких лавок, торгующих подлинным антиквариатом – его в изобилии поставляли местные фабрики.

Вскоре за одной из таких лавок сверкнул белый проблеск – точно исполненная высокомерия улыбка; и взгляду открылись – как открывались взглядам всех приезжих в Сничестере, по какой бы уж улице они ни пришли, – зубчатые стены собора. Домосед Анрел вплоть до сего дня в Сничестере не бывал, и, когда глазам его предстали эти отвесные стены, словно явившись прямиком из царства грез, он на миг замер и потрясенно ахнул. Ему просто не верилось, что руки простых ремесленников способны создать нечто настолько высокодуховное. Ведь эти стены были сложены не из камня, но из кусочков синего неба в воздушном обрамлении белого песчаника. Викарий давно привык сравнивать разнообразное оружие, будь то древнее или современное, с христианскими добродетелями, но чтобы метафоры создавал каменщик – это поразило его до глубины души; а ведь это и было не что иное, как метафоры, – ведь эти квадратные кусочки неба в тонкой каменной окантовке, словно укрепления полуразрушенных башен былых времен, не cмогли бы отвратить никакую реальную опасность. Громадный зеленый свод под башнями ярко выделялся на фоне неба – вот таким же ослепительно-ярким предстает все вокруг, прежде чем прогреметь грому. Мистер Анрел пошел дальше – и вот уже собор воздвигся прямо перед ним: солнечные лучи, отражаясь от белого песчаника, соткались в сияющую завесу, так что источники этого света внезапно показались ближе, как если бы викарий стоял на краю мира. Он чувствовал то же самое, что ощущает охотник или альпинист, добравшись до горной вершины; но откуда взялось это ощущение, он не знал, да и не смог бы объяснить его словами: все его чувства вознеслись на головокружительную высоту, с которой заботы менее важные казались совсем мелкими и далекими. Но вот, проворнее, чем охотник или альпинист, он снова вернулся на грешную землю и вот уже стоит на мостовой, не сводя глаз с собора; ибо на таких высотах нам не дано задержаться надолго. А затем у викария вдруг заныло в груди, как если бы он что-то потерял; но нет, ничего у него не пропало – переживать было не о чем. Так он там и стоял, пока другие люди входили в собор по двое и трое. Вскоре и Анрел последовал за ними – не иначе как по причине нерешительности: вот так же мелкие ручейки уносят бурую пожухшую листву; и оказался перед маленькой черной дверцей, вырезанной из цельного куска древесины: этот дубовый ствол люди встарь приволокли и привезли на телеге через дальние поля. Четырех еще не пробило; в запасе у викария было полным-полно времени до визита к епископу. Он вошел в собор и внезапно окунулся в прохладный полумрак. В первый момент великолепие стекла и камня ошеломило его; взгляд его заплутал под высокими каменными сводами, находя тут и там символы, исполненные для священника глубокого смысла. Он шел сквозь сумеречную тишину по проходам между рядами, мимо медных мемориальных досок в старинном стиле, которые словно бы сонно бормотали что-то сквозь бессчетные века, мимо каменных монументов, изуродованных так давно, что, казалось, само иконоборчество уже освящено временем, мимо безмятежно спящего мрамора, амбиций и пыли, и сам уже почти задремывал в смутном безмолвии – и тут внезапно, словно гром среди ясного неба, он увидел кирасу и шлем, поучаствовавшие в битве при Ватерлоо. Это Анрела сколько-то встряхнуло, он перестал блуждать между громадными колоннами от одной тени к другой, но присел на скамью со спинкой и принялся обдумывать каждую фразу своего доклада епископу. Прежде всего факты – их необходимо изложить четко и ясно; затем выводы, столь же ценные, как и факты, но их нужно представить отдельно, ведь это совсем иной вид информации. Он опишет сколь можно подробнее и точнее воздействие этой музыки на себя, даже не претендуя на то, чтобы в полной мере объяснить ее власть: просто как пример того, какое впечатление она способна произвести на отдельно взятого человека. Затем, изложив факты, выводы, впечатления, он, вероятно, вернется к началу и вкратце перескажет историю Уолдингской флейты: все, что на данный момент удалось разузнать. А уж насколько история, составленная из всех этих фактов и впечатлений, точно отражает положение дел – это решать епископу; викарию оставалось только надеяться про себя, что он скорее сгустил краски, нежели наоборот.

Пока Анрел упорядочивал факты, тщательно отделяя таковые от предположений, началась служба – в другом конце собора: викарию ничего не было видно, ведь между ним и алтарем стоял орган, а сам он сидел в самой глубине нефа, под бледным льдисто-голубым окном. Так далеко от него шла служба в этом огромном храме, что не сразу отвлекла его от раздумий, и мистер Анрел продолжал выстраивать у себя в голове четкий и логичный рассказ о странных происшествиях в Уолдинге за последние несколько недель. Но постепенно отзвуки распевных нот, взмывающих ввысь между высоких колонн, увели все его мысли от истории, с которой он пришел к епископу. Не слова увели его от цели, ведь слов он не слышал, но монотонный гул – так гудят пчелы в кронах лип, слишком огромных для этой маленькой планеты; в ветвях исполинских деревьев, возникших в воображении викария благодаря голосу, словно бы запутались минувшие века, и тихонько жужжали, и не было в их негромкой мелодии места для историй, подобных истории мистера Анрела. Викарий огляделся по сторонам, пытаясь снова собраться с мыслями, ведь ему уже скоро предстояло отчитываться перед епископом. Он приметил небольшой витраж с изображением святой Этельбруды, которая разгоняет последних язычников не то веткой, не то веником. Он перевел глаза на огромные окна; одно – что незамутненный лунный свет, другое – словно мед, третье напомнило ему утреннюю зарю, а четвертое он не знал, с чем и сравнить, разве что с громогласным криком. Он снова посмотрел на святую Этельбруду в ее ярком платье, побивающую язычников, затем на окутанные мраком колонны и нигде не нашел поддержки своему рассказу. Гулко ударил большой колокол. Пора было идти во дворец; но викарий не тронулся с места. Казалось, давным-давно все было решено раз и навсегда, в стекле, и в камне, и в ритуале, что вся эта его история – заблуждение, не более. Если поторопиться, он успеет забрать свой багаж на станции и сесть на поезд в 5:10, и к вечеру вернется домой, и ночевать в «Епископском посохе» ему не придется. Так мистер Анрел и поступил.