Викарий ушел к себе в кабинет. Там было много всяческих мелочей, которыми он окружил себя давным-давно и с которыми сжился за столько лет: его писчие перья, перочинный нож, которым он их затачивал, когда затупятся; чернильницы с черными и красными чернилами, красные – для аккуратных подзаголовков в его проповедях; его коллекция эолитов, древних бурых камней с желтоватыми сколами, – иные утверждали, что сколы эти естественного, а не искусственного происхождения; несколько образчиков палеолитических орудий – среди всех прочих массивный синеватый топор, в котором никто никогда не усомнился бы; фотография, на которой был запечатлен сам мистер Анрел и еще десятеро молодых спортсменов – по другую сторону пролива шириной в тридцать лет; глиняная табакерка, подаренная одним из друзей с фотографии; такая привычная шахматная доска; и множество разных других вещиц, доставшихся мистеру Анрелу по случаю, чтобы со временем стать неотъемлемой частью его окружения – чем-то вроде внутренней линии укреплений, в которых Млечный Путь – линия внешняя, защищающая от унылой пустоты Космоса. Все эти мелочи увидел Анрел, едва открыв дверь: все они были ровно таковы, как ему рисовалось в воображении каждый день во время его отсутствия, – слишком хороши, чтобы быть правдой.

Викарий вошел, сел за стол; посидел немного, откинувшись к спинке стула, несказанно довольный тем, что снова вернулся в привычную обстановку. Затем он взял перо, выпрямился, придвинулся ближе к столу: от его недавнего благодушного настроя осталось не более чем приятное послевкусие. Мистер Анрел снова писал епископу.

Милорд, пишу Вам снова, согласно указаниям Вашего Высокопреподобия, поскольку в полной мере осознаю недочеты своего предыдущего письма. С тех пор мне удалось обнаружить факты, которые следовало бы знать еще тогда, а неделя отдыха, столь любезно предоставленная мне Вашим Высокопреподобием, весьма поспособствовала тому, чтобы упорядочить и разложить по полочкам все известные мне подробности, имеющие отношение к делу. Только теперь я понимаю, насколько нуждался в такой передышке, чтобы надлежащим образом представить это дело к рассмотрению Вашего Высокопреподобия. Насколько все серьезно, я попытаюсь объяснить в нижеследующих строках.

Самая главная недоработка моего первого письма состояла в том, что я на тот момент не установил доподлинно источник музыки, природу которой обрисовал как смог. Я пишу вам теперь отчасти для того, чтобы это упущение исправить.

Итак, начну с начала: неподалеку от деревни живут фермер с женой и с ними – их единственный сын, которому около семнадцати лет. Фермер – человек простой, из тех самых йоменов, которыми испокон веков держится наше графство, настоящий кладезь всевозможных познаний касательно возделывания здешних почв, но этим круг его интересов и ограничивается. Его жена ровным счетом ничем не примечательна. Оба исправно ходят в церковь. Сын очень похож на отца и внешностью, и склонностями; и я бы сказал, и на мать тоже, если бы не одно из ряда вон выходящее обстоятельство: он-то и играет мелодию на холме. Он смастерил себе престранную флейту; я видел ее в руках у юноши – а еще видел, как он украдкой сбежал с отцовской фермы на закате, – и вскоре после этого зазвучала музыка. Недельный отпуск в Брайтоне оказался для меня замечательной возможностью обдумать про себя все факты, и, досконально изучив их, я сразу же по возвращении нынче вечером навел справки у одной пожилой женщины из нашего прихода. Эти расспросы обогатили меня множеством новых сведений, имеющих отношение к этому делу. Так, я утвердился в мысли – хотя я, конечно же, жду окончательного решения Вашего Высокопреподобия, – что этот юноша, Томас Даффин, самый обыкновенный сын самых обыкновенных родителей, был еще до рождения чудовищным образом затронут воздействием некоей страшной силы. Какое такое проклятие, или чары, или что бы то ни было еще на него навели, мне еще предстоит разобраться. Но факты, уже мне известные, таковы. Прямо и не знаю, как сообщить о них Вашему Высокопреподобию. Как выясняется, преподобный Артур Дэвидсон, сочетавший родителей паренька узами законного брака, – ведь он, вне всякого сомнения, действительно был рукоположен…

Викарий так долго держал перо на весу, что чернила почти высохли; затем встал и обошел кабинет кругом и все-таки по-прежнему не находил подходящих слов, дабы изложить все то, что необходимо было донести до епископа. Посему он перешел в гостиную и застал там жену.

– Вот что я уже написал, Августа, – промолвил викарий.

Миссис Анрел внимательно прочла письмо.

– Понимаешь, все это настолько необычно, что мне трудно подобрать нужные слова. Но надо. Епископу следует знать, что происходит. А ты мне не поможешь?..

– Не стоит отправлять это письмо, милый, – покачала головой она.

– Что? – удивился викарий. – Не стоит отправлять вообще?

– Во всяком случае, не в таком виде, – подтвердила миссис Анрел.

– Да, но… но епископ должен знать, – настаивал мистер Анрел.

– Тогда я бы просто с ним поговорила, – предложила она. – Съезди к нему сам. А писать не надо.

– Но почему бы и не написать? – недоумевал викарий. Он так полагался на здравый смысл жены, что не стал оспаривать ее следующего замечания, хотя немало ему подивился.

– Не думаю, что ему понравится такое письмо, – промолвила миссис Анрел.

– Не понравится? – только и сказал викарий.

– Боюсь, нет, – подтвердила она. – Ты лучше объясни ему все то же самое на словах.

– Но ведь в личной беседе я не сумею изложить факты так же ясно и четко, как в письме: я того гляди запутаюсь!

– Зато ты увидишь, как он это воспримет, – подсказала миссис Анрел.

– То есть мне поехать в Сничестер? – уточнил викарий.

– Думаю, так будет лучше всего, – подтвердила жена.

– Вот те на! – охнул викарий. Он подумал о такой приветной, родной и знакомой обстановке: не успел он воссоединиться со своими ненаглядными безделушками, как теперь снова приходится с ними распрощаться!

– Да ты всего-то на сутки отлучишься, – напомнила миссис Анрел. – Сядешь на поезд в без четверти три и переночуешь в «Епископском посохе».

– А если я выеду пораньше, я смогу вернуться в тот же день, – с надеждой предположил викарий.

– Епископ принимает во второй половине дня, – напомнила жена.

Миссис Анрел явно знала лучше, так что мистер Анрел спорить не стал. Но, учитывая всю серьезность его новостей, викарию показалось несколько странным, что их непременно нужно сообщать в урочные часы. Он забрал у жены недописанное письмо и решил взять его с собой, чтобы в него подглядывать, ведь все факты он уже худо-бедно изложил. А простой и однозначный рассказ миссис Тичнер, который он пока еще не доверил бумаге, он вряд ли позабудет: по правде сказать, викарий и впрямь помнил его до конца дней своих.

Августа помогла мужу собраться. И на следующий день, полюбовавшись на прощанье своими эолитами и своим великолепным палеолитическим топором, он укатил на своей двуколке в Мирхем и сел на поезд в 2:45.

С ним поехал Спелкинс, садовник и по совместительству конюх, чтобы отвезти двуколку домой.