В Мирхеме викарий нанял пролетку и успел домой к ужину. Он объяснил жене, что по зрелом размышлении решил: чтобы представить дело на суд епископа, информации у него пока еще маловато. Миссис Анрел не стала его расспрашивать, чтобы не портить мужу удовольствия от возвращения домой. Но после ужина мистер Анрел вспомнил о долге, пусть и в ущерб удовольствию, – ведь нужно было написать епископу хоть что-нибудь. Так что он, не мешкая, отправился к себе в кабинет, уселся за стол и набросал на листе писчей бумаги просто факты дела как есть, безо всяких пугающих комментариев, тщательно избегая даже слов, имеющих хоть сколько-нибудь зловещий смысл. Ему требовалось простое и сжатое изложение событий. Если во всем этом и ощущалось что-то жуткое, если над Уолдингом нависла неведомая угроза, – пусть епископ сам сделает выводы, ведь викарий ни словом не намекнул на какую бы то ни было опасность. И вот, покончив с предварительными заметками, он пододвинул к себе чистый лист. Стояла теплая лунная ночь, близилась середина лета. Да и ночи как таковой, в сущности, не было: того гляди забрезжит рассвет и разбудит черных дроздов еще до того, как над холмом угаснет последний отблеск заката. В воздухе блуждали ароматы цветов из садика при доме викария.

«Ваше Высокопреподобие, – начал он. – Мне удалось собрать некоторые факты касательно того дела, о котором я писал на прошлой неделе…»

И тут в ночной воздух, который редко тревожили совы, в благоухание цветов, наперерез бражникам, снова вторглась мелодия, внушавшая викарию такой страх. Разрывая в клочья гаснущие сумерки, она снова всколыхнула мучительную тоску – а мистер Анрел так надеялся никогда больше не испытать ничего подобного! Викарий – что за абсурд! – того гляди, ушел бы за холм отплясывать фантастические танцы под мелодию, непохожую ни на одну другую во всей истории музыки и ни на один известный ему соблазн. Флейта внезапно смолкла; лишь отголоски эха медленно танцевали над далекими холмами; а затем воцарилось безмолвие – там, где только что звучала странная музыка. Какое-то время мысли викария еще плыли, подобно этому эху от утеса к утесу в дальних краях, а затем он вернулся к письму. Как заставить епископа понять?

Мистер Анрел взял еще один лист и написал так:

Милорд, я вполне оправился от усталости, накопившейся за все время работы в приходе. Воздух Брайтона совершает чудеса: мы с женой оба ощутили на себе его целительное влияние. Я больше не побеспокою Ваше Высокопреподобие, разве что в нашем маленьком Уолдингском приходе случится что-то достаточно важное, чтобы оправдать подобный шаг.

Остаюсь, милорд, покорным слугою Вашего Высокопреподобия,

Викарий вздохнул, вложил письмо в конверт, написал адрес, приклеил марку и отложил на левый край стола, куда всегда клал готовые к отправке письма. А затем он придвинул к себе промокашку, собираясь черкнуть пару строк торговцу семенами о какой-то мелкой надобности для своего сада, – и это был один из тех решающих моментов, о которых История ничего не ведает и которыми завершается очередной эпизод в чьей-то скромной жизни.

Но не успел мистер Анрел взяться за перо, как в кабинет ворвалась Мэрион.

– Я вам сегодня вечером больше не понадоблюсь, сэр? – спросила она. – Потому что…

Мистер Анрел не дослушал.

– Мэрион, – воскликнул он, – у тебя ведь жених в Йоркшире, разве не так?

– Да, так, сэр, – отозвалась Мэрион. – Но, ох, вам не понять, ни за что не понять!

И она убежала.

Теперь еще и Мэрион! Ему придется сражаться в одиночку. Но прежде необходимо узнать доподлинно, что такое ему противостоит. Его непосредственный враг – неодолимая притягательность этой музыки. А источник музыки – флейта Томми Даффина. В том, что таинственный музыкант – именно Томми, мистер Анрел больше не сомневался. Но одно ему предстояло выяснить: каким образом внушил юноше эту мелодию тот, кто выдавал себя за преподобного Артура Дэвидсона?