Я говорил, что должен снова вернуться на Ианн и взглянуть, все ли еще «Речная птица» курсирует вверх и вниз по реке, и командует ли ею все тот же бородатый капитан, или он сидит теперь у ворот прекрасного Белзунда и пьет по вечерам удивительное золотистое вино, что приносит ему из Хиан-Мина житель гор. Я хотел бы вновь увидеть моряков из Дурла и Дуца и услышать их рассказ о печальной участи Педондариса – о том, как беда подкралась к нему со стороны гор и без предупреждения обрушилась на славный город. И еще мне хотелось услышать, как по вечерам матросы молятся каждый своему богу, и ощутить на лице ласку прохладного ночного ветра, который начинает задувать, лишь только пламенеющее закатное солнце перестает отражаться в водах этой удивительной реки. Я был уверен, что никогда больше не увижу волн Ианна, но, когда некоторое время назад я оставил политику, крылья моего воображения, которые было поникли, окрепли вновь, и я обрел надежду еще раз побывать в той далекой стране, что находится еще дальше, чем Восток, и где Ианн, подобно белому боевому коню, горделиво пересекает Страну Грез.

Но я забыл, забыл дорогу к тем крошечным домикам на краю знакомых нам полей, чердачные окна которых хоть и затянуты старой, пыльной паутиной, все же глядят в поля, о которых мы не имеем никакого представления и которые служат отправной точкой любого приключения в Стране Грез.

Поэтому я стал наводить справки. В конце концов меня направили в лавку некоего сновидца, который жил в Сити недалеко от набережной Виктории. При том огромном количестве улочек, что есть в нашем городе, вовсе не удивительно, что всегда находится одна, на которой еще никто никогда не был. Она носит название Проходной, и мимо нее действительно очень легко пройти, не заметив, хотя эта улица и начинается прямо от Стрэнда. Ну а если вы все же отыщете лавочку этого сновидца, то ни в коем случае не должны сразу заговаривать с ним о цели вашего прихода, а должны сначала попросить его продать какую-нибудь хитрую безделушку, и если паче чаяния эта вещь у него окажется, он просто вручит ее вам и тут же с вами попрощается. Таков его обычай, и многие попадались на эту удочку, спрашивая у сновидца самые редкие редкости, наподобие раковины устрицы, вырастившей жемчужину, из которой вырезаны одни из врат Рая, упомянутые в Откровении Иоанна Богослова, и обнаруживая, что такая раковина у него есть!

Когда я вошел в лавочку, старый сновидец сидел в каком-то оцепенении; его маленькие глазки были скрыты опущенными веками, а рот приоткрылся.

Я сказал:

– Мне нужен кусочек Аманы и столько же Фарфара – рек дамасских.

– Сколько именно? – уточнил сновидец.

– Доставьте мне на квартиру по два с половиной ярда того и другого, – ответил я.

– Право, не знаю, смогу ли я вам помочь, – пробормотал он. – Право, не знаю… Боюсь, на данный момент у нас вряд ли найдется столько, сколько вам нужно.

– Тогда я возьму все, что у вас есть.

Сновидец с трудом поднялся и принялся переставлять на полках какие-то бутылочки. Среди них я заметил одну с надписью «Нил Египетский», и другие – с этикетками, на которых значилось: «Священный Ганг», «Флегетон»[11], «Иордан»… Я успел испугаться, что у него найдется искомое, но тут сновидец пробормотал: «Экая досада!..» – и повернулся ко мне.

– К сожалению, все вышло, – сказал он.

– Тогда, – ответил я, – укажите мне путь к тем маленьким домикам, из верхних окон которых поэты видят поля, о которых мы не имеем никакого представления, потому что я хочу отправиться в Страну Грез и снова пройтись под парусами по могучему, как море, Ианну…

Услышав эти слова, сновидец медленно, кряхтя и вздыхая на ходу, двинулся в своих стоптанных ковровых тапочках куда-то в глубину лавки, а я последовал за ним.

Сновидец привел меня в мрачный чулан, сплошь заставленный идолами; у входа чулан был темен и угрюм, но дальний его конец тонул в лазурно-голубом зареве, в котором, казалось, сияют звезды, и от этого головы идолов тоже как будто мерцали.

– Это, – сказал толстый старый сновидец в ковровых тапочках, – небеса спящих богов.

Тогда я спросил его, какие же боги спят здесь, и он назвал много имен, среди которых были и известные мне, и много таких, каких я никогда не слышал.

– Все те, которым нынче не поклоняются, – все они спят, – закончил сновидец.

– Значит, Время не убивает богов? – снова спросил я, и он ответил:

– Нет. Просто на протяжении трех-четырех тысячелетий богу поклоняются, а потом он на три-четыре тысячи лет засыпает. Только Время бодрствует всегда…

– Но те пророки, что проповедуют новых богов… – сказал я ему. – Значит, они вовсе не новые?

– Некоторые пророки слышат, как ворочаются старые боги, готовые проснуться, потому что уже светает, и священники галдят с кафедр, словно вороны. Это пророки везучие; несчастливы же те, которые слышат, как какой-нибудь древний бог, который и не думает просыпаться, пробормочет что-то во сне. И вот они пророчествуют и пророчествуют, но утро так и не приходит, и бог не просыпается; это те пророки, которых люди побивают камнями, приговаривая: «Прореки, куда попадет тебе этот камень, а куда – тот».

– Тогда, быть может, Времени вовсе не под силу убить богов, – сказал я, и сновидец ответил:

– Боги умрут у смертного одра последнего человека. Тогда Время сойдет с ума от одиночества и перестанет различать свои часы и века, а они будут толпиться вокруг него и требовать, чтобы оно их узнало. Тогда Время возложит руки на главы их и, глядя перед собой незрячими глазами, скажет: «Чада мои, я больше не отличаю вас одного от другого», – и от этих слов Времени опустевшие миры содрогнутся.

И после этого я некоторое время молчал, ибо мое воображение унеслось в те далеко отстоящие от нас годы и оттуда глядело на меня с насмешкой, ибо я был недолговечным созданием дня сегодняшнего.

Вдруг тяжкое дыхание старого сновидца подсказало мне, что он уснул. Его лавка была, без сомнения, необычной, и я испугался, как бы один из спящих богов не проснулся и не призвал старика. Я боялся еще многих вещей, потому что в чулане было все же чересчур темно, а один или два из стоявших здесь идолов выглядели как-то уж слишком зловеще. И я сильно потряс старика за плечо.

– Покажите же мне дорогу к домам, – сказал я, – что стоят на краю полей, которые мы знаем.

– Я не уверен, что смогу это сделать, – пробормотал он.

– Тогда, – сказал я, – отпустите мне товар, который мне нужен.

Это заставило его опомниться.

– Вам нужно выйти через заднюю дверь и повернуть направо, – сказал сновидец и открыл старую потемневшую дверь в стене, через которую я тотчас вышел, а он, сопя и отдуваясь, снова затворил ее за мной.

Задняя стена лавки была немыслимо, невероятно древней. На полусгнившей вывеске я разглядел старинные буквы, гласившие: «Здесь дозволяется продавать мех горностая и серьги из нефрита». Солнце садилось, и его косые лучи играли на маленьких золотых шпилях, торчавших над крышей, которая когда-то была крыта соломой – и удивительной соломой. Впрочем, вся Проходная улица, увиденная с изнанки, выглядела незнакомой и странной. Тротуар, правда, ничем не отличался от изрядно надоевших мне тротуаров Лондона, мили и мили которых лежали по другую сторону домов, но проезжая часть улицы поросла молодой, несмятой травой, среди которой пестрели цветы столь прекрасные, что они приманивали с огромной высоты стайки легкокрылых мотыльков, летевших своим путем, а куда – мне неведомо. Тротуар на другой стороне улицы тоже был замощён, однако никаких домов там не было, а что было вместо них, я не стал смотреть, потому что сразу повернул направо и пошел вдоль Проходной улицы; и так я шел, пока не добрался до лужаек и садов, примыкавших к аккуратным, чистеньким домикам, которые я искал. Из этих садов выглядывали крупные цветы; они росли, вытягивались буквально на глазах, словно замедлившие свой полет «римские свечи», и вдруг раскрывали свои большие пурпурные чашечки. Стоя на шестифутовых стеблях, цветы негромко напевали странные песни, а рядом с ними вырастали, тянулись вверх другие и тоже распускались, и тоже принимались петь. И пока я стоял в саду, из задней двери своего домика вышла какая-то очень старая ведьма и направилась ко мне.

– Что это за чудесные цветы? – сказал я.

– Тише! Тише!.. – прошипела она в ответ. – Я как раз укладываю поэтов спать, а эти цветы – их сны и грезы.

И, понизив голос, я спросил:

– Что за удивительные песни они поют?

А ведьма ответила:

– Молчи и слушай.

Я прислушался и понял, что цветы поют о моем детстве и о тех вещах, которые случились со мной так давно, что я совершенно о них позабыл и вспомнил, лишь услышав волшебную песнь цветов.

– Почему они поют так тихо? – снова спросил я.

– Мертвые голоса, – сказала старуха. – Мертвые голоса…

И, повернувшись к своему домику, она еще несколько раз повторила эти слова, но совсем тихо, боясь ненароком разбудить поэтов.

– Пока они живы, – добавила она, – они спят очень плохо и не крепко.

На цыпочках я прокрался за ней в маленькую комнатку на верхнем этаже, глядя из окон которой в одну сторону мы видим знакомые нам поля, а глядя в другую – те горы и холмистые равнины, которые я искал и которые так боялся не найти. И конечно, я сразу стал смотреть на волшебные горы, на которых еще горели красные отблески заката, и на лиловых склонах сверкали языки лавин и ледников, величественно сползавших вниз с изумрудных ледяных вершин; и виднелась меж серо-голубыми скалистыми отрогами, чуть выше аметистового утеса, древняя дорога – перевал, за которым уже можно было различить Страну Грез.

Все было тихо в комнате, в которой спали поэты, когда я снова спустился вниз. Старая ведьма сидела подле стола и при свете лампы вязала великолепный зеленый с золотом плащ для короля, который был мертв вот уже почти тысячу лет.

– Есть ли какая польза мертвому королю, – спросил я, – от этого плаща, который ты вяжешь ему из зеленых и золотых нитей?

– Кто знает? – ответила ведьма.

– Экий глупый вопрос!.. – вставил старый черный кот, который, свернувшись клубком, лежал возле пляшущего в очаге огня.

Звезды уже зажглись над этим романтическим краем, когда я вышел из жилища ведьмы, и ночные светляки встали на стражу в садах вокруг домов. И, повернувшись, я медленно побрел к проходу между серо-сизыми горами.

Когда я наконец приблизился к нему, аметистовый склон чуть ниже перевала уже заиграл красками, хотя утро еще не наступило. Я слышал далекий гром и время от времени замечал, как в глубокой пропасти подо мной вспыхивают золотом драконы, созданные гением мастеров-ювелиров Сирду и оживленные ритуальными молитвами заклинателя Амарграрна. А на утесе напротив – на самом краю (опасно близко к краю, подумалось мне) – я увидел дворец из слоновой кости, принадлежащий Сингани – могучему и славному охотнику на слонов; в окнах дворца светились крохотные огоньки, и я понял, что рабы уже встали и, протирая слипающиеся глаза, принимаются за повседневные дела и заботы.

Но вот первый луч солнца осветил этот мир. Другим – не мне – следовало бы описывать, как он согнал с аметистового утеса тень высившейся напротив горы, как пронзил дымчато-фиолетовую толщу скалы на мили в глубину и как радостно заиграли в ответ разбуженные краски, бросая красноватый отсвет на стены дворца из слоновой кости, в то время как далеко внизу, в бездне, золотые драконы по-прежнему резвились во тьме.

Потом из дверей дворца вышла юная рабыня и высыпала в пропасть полную корзину сапфиров. Когда же день окончательно заявил о себе, озарив светом вершины гор, а переливчатое аметистовое пламя залило, затопило бездонную пропасть, тогда проснулся во дворце охотник на слонов и, сняв со стены свое страшное копье, вышел через ворота, что ведут в поля, чтобы отомстить за Педондарис.

Тогда я окинул взглядом Страну Грез и заметил, что тонкая пелена белесого тумана, который никогда не рассеивается полностью, понемногу редеет в свете утра. Над ней, подобно островам, вздымались Холмы Хапа, и я разглядел и медный город – древнюю, покинутую Бетмору, и Утнар-Вехи, и Киф, и Мандарун, и прихотливо петляющий Ианн. Я скорее угадал, чем увидел, горы Хиан-Мин – безмятежные древние вершины которых столь величественны, что по сравнению с ними кажутся обыкновенными холмами сгрудившиеся у их подножий округлые Акроктианские горы, приютившие, как я помнил, города Дурл и Дуц. Яснее же всего мне был виден древний лес, пройдя которым незадолго до новолуния к Ианну можно застать стоящую у берега «Речную птицу», согласно пророчеству в течение трех дней ожидающую здесь пассажиров. И поскольку луна как раз была на ущербе, я начал поспешно спускаться к реке от седловины в серо-голубых горах, – спускаться по тропе эльфов, что ровесница сказке, – и вскоре достиг лесной опушки. И как ни черна была темнота, что царила под пологом этого леса, еще чернее были твари, что обитали в ней. Очень редко случается, что они хватают сновидца, путешествующего по Стране Грез, и все же я не смог удержаться и побежал, ибо если кто-то или что-то уловит дух человека в Стране Грез, его тело остается в живых еще много лет и успевает хорошо узнать тех тварей, которые терзают и рвут его душу где-то очень далеко, – узнать, увидеть выражение их маленьких глазок и почувствовать смрад их дыхания. Именно поэтому поле для прогулок в Хенуэлле[12] сплошь исчерчено тропинками, протоптанными не знающими покоя ногами.

Наконец я достиг широкого, как моря, потока – это и был гордый, величественный, огромный Ианн, в который именно в этом месте впадало множество рек и ручьев, текущих из неведомых краев, – притоков, воды которых Ианн нес дальше, напевая свою собственную песню. И с той же песней он легко подхватывал и плавник, и целые деревья, вывороченные бурями в далеких лесах, где никто никогда не бывал, но ни на самой реке, ни у старого причала на берегу не было никаких следов того корабля, который я так хотел увидеть.

Здесь я построил шалаш из длинных и широких листьев волшебной травы и, питаясь мясом, что растет на дереве таргар, ждал три дня. И каждый день, с утра до вечера, мимо меня текла своим извилистым путем река, и по ночам пела над водой птица толулу, а у светляков не было иной заботы, кроме как виться надо мной облаком ярких искр, и ничто не тревожило поверхность Ианна днем, ничто не пугало толулу ночью. Каких только тревожных дум я не передумал, беспокоясь о корабле, который я искал, о его дружелюбном капитане, что был родом из прекрасного Белзунда, и о его веселых матросах из Дурла и Дуца; днями напролет я высматривал их на реке, а по ночам напряженно прислушивался к малейшему шуму, пока танец светляков не убаюкивал меня. Но только трижды за все ночи птица толулу, испугавшись чего-то, переставала петь, и все три раза я, вздрогнув, просыпался, но, не видя никакого корабля, догадывался, что ночного певца потревожил рассвет. Эти удивительные рассветы на Ианне вспыхивали над горами как зарево – словно там, в какой-то стране за горой некий волшебник с помощью колдовства сжигал в медной ступке крупные аметисты. В полной тишине я взирал на эти рассветы, ибо в этот час все птицы благоговейно молчали, и, лишь когда над горами показывалось солнце, все они принимались петь и щебетать на разные голоса, и только толулу крепко засыпала до первых звезд.

Я мог бы прожить там долго, но на третий день мною овладел приступ одиночества, и я отправился осмотреть то место, где впервые увидел стоящую на якоре «Речную птицу» и ее бородатого капитана. И, глядя на скопившийся в заливе черный ил и вспоминая команду веселых матросов, которых я не видел почти два года, я вдруг заметил в грязи остов какого-то корабля. Столетия частично обратили его в труху, частично спрятали в ил, так что над поверхностью виднелся только нос древнего судна, на котором едва проступала стершаяся надпись. Медленно, с трудом я прочел название корабля… Да, это была «Речная птица». И тогда я понял, что, хотя в Ирландии и в Лондоне прошло меньше двух лет, над Ианном пролетели века, превратившие знакомый мне корабль в груду гнилых досок и давно уже укрывшие землей кости самого молодого из моих друзей, который так часто пел мне о Дурле и Дуце или рассказывал легенды о драконе Белзунда. И случилось это потому, что за пределами ведомого нам мира бушует самый настоящий ураган столетий и лет, слабое эхо которого даже при полном безветрии касается – хотя и очень жестоко – наших полей.

Я немного постоял над этим сгнившим корпусом и помолился за все, что осталось бессмертного от тех, кто когда-то ходил под парусами вверх и вниз по течению Ианна, и я молился о них богам, которым они сами поклонялись когда-то, – тем многочисленным тишайшим богам, что благословили Белзунд. Потом, оставив ненасытным годам построенную мною хижину, я повернулся к Ианну спиной и вступил в лес в тот вечерний час, когда хрупкие орхидеи начали раскрывать свои чашечки, чтобы напоить воздух благоуханием, и вышел из него поутру; и в тот же день я миновал аметистовую пропасть у перевала в серо-синих горах. Мне хотелось знать, вернулся ли Сингани, этот могучий охотник, в свой великолепный дворец высоко на скале, или его жребий был таким же печальным, как и участь Педондариса. Проходя мимо дворца, я увидел торговца, сидевшего у маленькой задней двери и продававшего новые сапфиры, но не стал мешкать и с наступлением сумерек достиг маленьких домиков, стоящих на краю знакомых нам полей, откуда видны эльфийские горы. Там я сразу отправился к старой ведьме и застал ее в гостиной, где она, завернувшись в красный плед, сидела и вязала все тот же золотой плащ, и в одном из окон слабо сияли эльфийские горы; из другого же я разглядел знакомые поля.

– Расскажи мне что-нибудь об этой удивительной земле, – попросил я.

– Что именно ты хотел бы узнать? – ответила она. – Знаешь ли ты, к примеру, что сны, мечты, грезы – все это только иллюзии?

– Конечно знаю, – сказал я. – Это всем известно!

– О нет, не всем, – возразила ведьма. – Безумцы, например, этого не знают.

– Это правда, – согласился я.

– А известно ли тебе, – сказала ведьма, – что Жизнь тоже иллюзия?

– Жизнь вовсе не иллюзия, – возразил я. – Жизнь – реальна, жизнь сурова, жизнь существует на самом деле и…

Но при этих моих словах и ведьма, и ее кот (который по-прежнему лежал на своем месте у очага) громко расхохотались. Я немного подождал, потому что мне хотелось спросить еще о многом, но, видя, что они никак не могут остановиться, повернулся и пошел прочь.