Вышел я через лес к берегу Ианна и нашел там, как и было предсказано, корабль «Речная птица», готовый сняться с якоря.

Скрестив ноги, сидел на белой палубе капитан, рядом лежал ятаган в изукрашенных каменьями ножнах, трудились матросы, разворачивая быстрые паруса, которым предстояло вывести корабль в среднее течение Ианна. Все распевали покоящие дух старинные песни. И вечерний ветер, низводящий прохладу с заснеженных просторов горного обиталища далеких богов, внезапно – как добрые вести встревоженный город – наполнил паруса, подобные крылам.

Так вышли мы на стрежень, где матросы опустили большие паруса. А я пошел поклониться капитану и расспросить о чудесах и явлениях людям святейших богов его земли, где бы она ни лежала. И капитан отвечал, что родом он из прекрасного Белзунда и поклоняется богам тишайшим и смиреннейшим, редко насылающим голод или гром и легко удовлетворяющимся малыми битвами. А я рассказал, что прибыл из Ирландии, что в Европе, а капитан и матросы смеялись, говоря: «Нет таких мест во всей Земле Грез». Когда они перестали смеяться, я разъяснил, что фантазия моя любит витать в пустыне Куппар-Номбо, близ прекрасного голубого города Голтоты Проклятой. Этот город по всем границам охраняется волками и тенями волков и долгие-долгие годы остается безлюдным и пустынным из-за проклятия, которое однажды в гневе бросили боги, да так и не сумели отозвать. А иногда грезы уносят меня в далекий Пунгар-Вис, красностенный город с бьющими фонтанами, который ведет торговлю с Островами и Тулом. Когда я закончил речь, они одобрили обитель моей мечты и сказали, что городов таких никогда не видели, но вообразить их вполне способны. Остаток вечера я торговался с капитаном о сумме, какую заплачу за путешествие, ежели Бог и речная волна благополучно доставят нас к утесам у моря, которые называются Бар-Вул-Ианн, Врата Ианна.

И вот село солнце, и все краски мира и небес слились с ним в общем празднестве и одна за другой ускользнули перед неминуемым наступлением ночи. Попугаи улетели домой в джунгли, тянувшиеся по обоим берегам, ряды обезьян, нашедшие безопасный приют на высоких ветвях деревьев, притихли и заснули, жуки-светляки в лесных глубинах засновали вверх и вниз, и огромные звезды вышли, мерцая, взглянуть на воды Ианна. Тогда матросы зажгли фонари, развесили по всему кораблю, и свет засверкал на поверхности стремительной ослепленной реки, и утки, кормившиеся по болотистым берегам, вдруг поднялись ввысь, описали большие круги высоко в воздухе и, взглянув на далекие плесы Ианна и белый туман, мягко укрывший джунгли, сели обратно на свои болота.

Матросы на палубах по очереди опускались на колени и молились. Пять-шесть матросов стояли на коленях бок о бок – вместе молились только люди разной веры, и ни к одному богу не было обращено сразу две молитвы. Как только какой-нибудь матрос завершал молитву, на его место заступал единоверец. Так стояли они на коленях, склонив головы под трепещущим парусом, а среднее течение реки Ианн уносило их вперед к морю, а молитвы их поднимались вверх и возносились к звездам. А за спинами молящихся на корме корабля рулевой громко повторял молитву рулевого, одну для всех его собратьев любой веры. А капитан молился своим тишайшим богам, богам, благословляющим Белзунд.

Я чувствовал, что и мне следовало бы помолиться. Но не хотел я молиться Богу-ревнителю там, где смиренно взывали к бренным ласковым богам, каких любят язычники; потому напомнил я себе о преисподней Нуганота, которого давным-давно оставили люди джунглей, забытого и одинокого; ему я и помолился.

Внезапно на нас опустилась ночь, как опускается она и на всех возносящих вечернюю молитву, и на всех пренебрегающих вечерней молитвой; и все же молитвы успокаивали наши души, когда вспоминали мы о грядущей Великой Ночи.

Так Ианн величественно тек вперед, ибо воды его ликовали, принимая талый снег, который приносил ему Полтиад с Холмов Хапа; и потоки переполняли Марн и Мигрис; и доставил он нас в помнящие былое могущество Киф и Пир, и увидели мы огни Гуланзы.

Скоро все заснули, и не спал лишь рулевой, удерживая корабль в среднем течении Ианна.

С восходом солнца затих рулевой, который песней подбадривал себя в одинокой ночи. Все сразу же проснулись, и другой моряк встал к рулю, и рулевой заснул.

Мы знали, что скоро подойдем к Мандаруну. Мы поели, и Мандарун появился. Капитан отдал команду, и матросы снова поставили большие паруса, и корабль повернул и вошел в гавань под красными стенами Мандаруна.

Потом матросы сошли на берег и стали собирать фрукты, а я в одиночестве направился к вратам Мандаруна. Снаружи ютилось несколько хижин, где жили стражи. Страж с длинной седой бородой стоял в воротах, вооруженный ржавой пикой. Он был в больших очках, запорошенных пылью. За воротами виднелся город. Мертвый покой был разлит в нем повсюду. Дороги казались нехожеными, пороги домов поросли густым мхом; на рыночной площади, прилепившись друг к другу, лежали спящие. Запах ладана – ладана и мака-опия – доносился из-за ворот, и слышалось там отдаленное эхо колокольного звона. Я обратился к часовому на языке жителей берегов Ианна:

– Почему все спят в этом тихом городе?

Он отвечал:

– Нельзя задавать вопросы в воротах города, дабы не разбудить горожан. Ведь когда городской люд пробудится, боги умрут. А когда боги умрут, люди не смогут спать.

И я стал спрашивать его, каким богам поклоняется город, но он поднял пику, потому что здесь нельзя спрашивать. Тогда я покинул его и отправился обратно на «Речную птицу».

Белые шпили выглядывали из-за красных стен, крыши зеленели медью; слов нет – Мандарун был прекрасен.

Когда я вернулся на «Речную птицу», матросы уже были там. Вскоре мы снялись с якоря, и поплыли дальше, и снова вышли на середину реки. И солнце сейчас приближалось к зениту, и на реке Ианн настигла нас песнь тех мириад певчих, которые свитой сопровождали солнце в его ходе вокруг мира. Мелкие твари с множеством ножек легко распластывали дымчатые крылышки на воздухе, как человек раскидывает локти на перилах балкона, распевали ликующие хвалы солнцу, или же стройно двигались в воздухе, колыхаясь в сложном и быстром танце, или уворачивались, давая путь падающей капле воды, которую ветерок стряхнул с орхидеи, охлаждая воздух и толкая ее перед собой, пока она летела к земле; а тем временем распевали они триумфальную песнь!

– Ведь этот день наш, – говорили они, – и будь что будет: извлечет ли из болот других нам подобных великий и священный отец Солнце, либо весь мир сгинет сегодня вечером.

Пели все, чьи звуки слышит человеческое ухо, и все – большинство! – чьих звуков не знает человеческое ухо.

Для них дождливый день оказался страшнее войны, опустошающей континенты за мимолетную жизнь одного человека.

Огромные ленивые бабочки выползли из темных и влажных джунглей полюбоваться солнцем и порадоваться. Они танцевали – нехотя, отдаваясь движению воздуха, как танцует надменная королева далеких завоеванных земель, величественная в нищете и изгнании, – танцует где-нибудь в цыганском таборе ради куска хлеба, не поступаясь гордостью и не делая лишнего шага.

Бабочки пели о диковинных разноцветных вещах, багряных орхидеях, и забытых розовых городах, и об ужасных красках умирающих джунглей. Голоса их не различало человеческое ухо. Так реяли они над рекой, порхая из леса в лес, и с их великолепием соперничала враждебная красота птиц, которые бросались им вслед. А иногда устраивались они на белых восковых цветах растения, которое стелется и вьется вокруг лесных деревьев; и их пурпурные крылья полыхали на огромных цветах, подобно тому, как (когда караваны идут из Нурла в Тайс) полыхают на снегу переливчатые шелка, расстилаемые ловкими купцами на удивление обитателям высоких Холмов Нура.

Но на людей и зверей солнце наслало дремоту. Прибрежные речные существа заснули в иле. На палубе матросы раскинули для капитана шатер с золотыми кисточками, а потом, оставив рулевого на посту, пошли под парус, который навесом развернули между двумя мачтами. Они рассказывали друг другу истории, каждый о своем родном городе или о чудесах своего бога, пока не заснули мертвым сном. Капитан пригласил меня под сень своего шатра с золотыми кисточками, и там мы беседовали. Он рассказал мне, что везет товары в Педондарис и что возьмет обратно в прекрасный Белзунд вещи, полезные в морском промысле. Потом, глядя через щель на сверкающих птиц и бабочек, носившихся над рекой, я заснул. И мне приснилось, будто я монарх и въезжаю в свою столицу под аркой из флагов и все музыканты мира извлекают из инструментов нежные мелодии, но не слышно приветствий.

Днем, когда снова стало прохладнее, я проснулся и увидел капитана, стоявшего опершись на свой ятаган, который он убрал, собираясь отдыхать.

И теперь мы подходили к просторному дворцу Аштахан, выходившему на реку. Здесь к ступенькам были привязаны удивительные старинные лодки. Приблизившись, мы увидели открытый мраморный двор, где с трех сторон высились городские фасады, украшенные колоннадами. И по двору, и вдоль колоннад граждане города прохаживались с важностью и осторожностью, словно участвуя в древних церемониях. Все в этом городе несло печать старины; резной орнамент на домах сохранился от стародавних времен, и разрушался с годами, и не восстанавливался, и повсюду были каменные изваяния животных, давно исчезнувших с лица Земли: драконов, грифонов, крылатых коней и разных гаргулий. Ничего нового было не найти в Аштахане: ни вещей, ни обычаев. И горожане не обращали ни малейшего внимания на нас, проплывающих мимо, но продолжали свои процессии и церемонии, а моряки, знающие их обычаи, не обращали ни малейшего внимания на них. Но когда мы подплыли ближе, я окликнул человека, стоявшего у кромки воды, и спросил его, что делают люди в Аштахане, и каковы их товары, и с кем они торгуют. Он отвечал:

– Мы здесь сковываем и опутываем Время, иначе оно умертвит богов.

Я спросил, каким богам поклоняются в городе, и он отвечал:

– Всем тем, кого еще не умертвило Время.

Потом он отвернулся и больше не говорил, отдавшись действу, согласному с древним обычаем. И так, повинуясь воле Ианна, мы медленно поплыли вперед и миновали Аштахан. Ниже река сделалась шире, и мы увидели множество птиц, которые охотились за рыбами. И в своих пышных нарядах летели они не из джунглей: летели они прямо по ветру над средним течением реки, вытянув вперед длинные шеи и назад – ноги.

Вот стал сгущаться вечер. Густой белый туман повис над рекой и мягко поплыл ввысь. Он хватался за деревья длинными неосязаемыми руками, поднимался все выше, холодя воздух; и белые тени исчезали в джунглях, словно призраки моряков с затонувших кораблей, которые тайно искали во тьме злых духов, в давние времена погубивших их на Ианне.

Когда солнце ушло за поле орхидей, цветших на густо заросшей вершине, речные существа выползли из ила, куда залегли в полуденный зной, и огромные животные стали спускаться из джунглей на водопой. Немного погодя бабочки улетели отдыхать. В маленьких узких притоках, мимо которых мы плыли, казалось, воцарилась ночь, хотя солнце, недоступное нашим глазам, еще не село.

И вот птицы джунглей летели высоко над нами домой, солнечные лучи розовым отблеском играли на их грудках, и, завидев Ианн, они опускали крылья и камнем падали в гущу деревьев. И свиязи большими стаями отправились вверх по реке, и все они свистели и потом неожиданно взмыли ввысь и снова опустились. И мимо нас, подобно стреле, пронеслась небольшая стая гусей, которые, как рассказали матросы, недавно прилетели сюда, миновав Лиспазианские поля; из года в год совершают они один и тот же путь, огибая справа пик Млуна. И горные орлы знают их путь, говорят – даже час их появления, и каждый год ждут их с прежней стороны, едва снега покроют Северные Равнины. Но скоро тьма сгустилась, и мы уже не видели гусей и только слышали, как хлопают их крылья и крылья других бесчисленных птиц, пока все они не успокоились на берегах реки.

Пробил час птиц ночных. Матросы зажгли фонари, и огромные ночные бабочки вылетели и закружились вокруг корабля. Временами фонари высвечивали великолепные узоры на их крыльях. Потом они снова скрылись в черноте ночи. И матросы снова молились, а потом мы ужинали и спали, вверив свои жизни рулевому.

Проснувшись, я обнаружил, что мы и впрямь прибыли в знаменитый город Педондарис. Вот он стоит слева, град прекрасный и славный, и радует наши глаза, утомленные нескончаемыми джунглями. И мы бросили якорь неподалеку от базарной площади, и капитан развернул товары, и купец из Педондариса стал рассматривать их. И капитан, держа в руке ятаган, гневно стучал им по палубе, и щепки отлетали от белых досок; ведь торговец назвал ему такую цену, что капитан счел ее оскорбительной для себя и богов своей страны, как он теперь говорил – великих и ужасных богов, извергающих страшные проклятия. Но купец воздел кверху пухлые руки с розовыми ладонями и поклялся, что болеет вовсе не за себя, а за бедный люд, ютящийся в хижинах близ города, которому и хочет продать товар по самой низкой цене, не рассчитывая на прибыль. Ведь бóльшую часть товара составляли толстые тумарундовые ковры, спасающие жилища от гуляющего под полом зимнего ветра, и толлуб, курительный табак. Значит, сказал торговец, если он даст хоть на один пиффек больше, то бедный народ останется зимой без ковров и вечерами без трубки, а он и его старый отец будут голодать. В ответ капитан поднес ятаган к горлу, заявив, что он уничтожен и что ему остается лишь умереть. И пока он осторожно придерживал бороду левой рукой, купец снова взглянул на товары и сказал, что не позволит умереть столь достойному капитану, человеку, к которому воспылал редкой любовью, едва завидев его корабль, и что пусть лучше голодают они со старым отцом, а потому он дает еще пятнадцать пиффеков сверху.

Услышав это, капитан пал ниц и взмолился своим богам, прося их смягчить жестокое сердце торговца, – своим тишайшим богам, богам, которые благословляют Белзунд.

Наконец торговец набавил еще пять пиффеков. Тогда капитан зарыдал, твердя, что боги его оставили; и купец тоже зарыдал, твердя, что думает о старом отце и о грядущем голоде, и закрывал заплаканное лицо обеими руками, и сквозь пальцы поглядывал на табак. Дело было сделано, и купец забрал тумарунд и толлуб, отсчитал деньги из огромного кошелька, полного звонких монет. И товары были снова увязаны в тюки, и трое рабов купца подняли их на головы и понесли в город. И все это время матросы молча сидели на палубе, по-турецки скрестив ноги, напряженно наблюдая за торгом. И теперь они издавали довольные возгласы и сравнивали эту сделку с прежними. И я узнал, что до начала торга все семь купцов Педондариса по одному приходили к капитану и предостерегали его против остальных. И всех купцов капитан угощал вином своей страны, которое приготовили в прекрасном Белзунде, но никакими силами не мог сделать их сговорчивее. Но вот торг был позади, и матросы впервые за весь день сели за трапезу, а капитан принес бочонок вина, и мы осторожно открыли его, и пошло общее веселье. И в глубине души капитан был рад, – ведь он знал, что сделка сильно возвысила его в глазах людей. И вот матросы пили вино родной земли, и вскоре их мысли улетели в прекрасный Белзунд и окрестные городки Дурл и Дуц.

А мне капитан налил стаканчик тягучего золотистого вина из небольшого сосуда, который хранил среди священных вещей. Густым и сладким оно было, почти как мед, однако ж чувствовалась в нем и крепость – мощное, обжигающее пламя, имеющее власть над душами людей. Оно было приготовлено, сказал капитан, с величайшим тщанием по тайным рецептам, сохраняемым одной семьей, жившей в хижине в горах Хиан-Мина. В семье той шесть человек. Некогда в этих горах, рассказал капитан, шел он по следу медведя и неожиданно натолкнулся на мужчину, который охотился за этим же зверем и оказался в ловушке в конце узкой тропки. Над жизнью его нависла страшная опасность: копье застряло в теле зверя, рана оказалась несмертельной, и не было у охотника другого оружия. А медведь надвигался на человека медленно, потому что рана ему мешала, и все же был уже близко. И капитан не рассказал, что он сделал, но каждый год, едва лишь устанавливается снежный покров, устилая путь на Хиан-Мин, тот человек спускается на равнинный базар и оставляет для капитана в воротах прекрасного Белзунда сосуд бесценного вина, тайну которого хранит его семья.

И, потягивая вино и слушая рассказ капитана, напомнил я себе о своих давних твердых и благородных планах, и душа во мне, казалось, окрепла и возобладала над всем течением Ианна. Может быть, я заснул. А может быть, просто не могу вспомнить, что делал в то утро. Ближе к вечеру я очнулся и захотел осмотреть Педондарис до отплытия, намеченного на утро, но не добудился капитана и сошел на берег один. Ясно, что Педондарис – город могущественный; он был обнесен стеной большой прочности и высоты, с отверстиями для прохода войска, и бойницами по всей длине, и пятнадцатью мощными башнями через каждую милю, и медными дощечками внизу на уровне человеческого роста, повествующими на всех языках тех стран (каждая дощечка содержала надпись на каком-то одном из них) о том, как некогда некая армия напала на Педондарис и что сталось с той армией. Потом я вошел в Педондарис и увидел, что все люди там одеты в переливчатые шелка и танцуют, подыгрывая себе на тамбане. Ужасная гроза испугала их, пока я спал, и огни смерти, говорили они, плясали по всему Педондарису, а теперь гром отгремел и уходил восвояси – большой, черный и страшный, говорили они, по далеким холмам, и оборачивался, рыча на них и лязгая светящимися зубами, и топал по вершинам холмов, и те звенели, словно бронзовые. Часто они приостанавливали свои веселые танцы и молились неведомому Богу, говоря: «О неведомый Бог, благодарим Тебя за то, что отослал гром на его холмы». И я отправился дальше, и дошел до базарной площади, и там на мраморной мостовой лежал купец. Он крепко спал, тяжело дыша, повернув лицо и ладони к солнцу, и рабы обмахивали его, отгоняя мух. И с базарной площади пошел я в серебряный замок, а оттуда во дворец из оникса. Много было чудес в Педондарисе, и я бы остался и осмотрел все. Но, подойдя к наружной стене города, внезапно увидел я в ней огромные ворота из слоновой кости. Немного постояв в восхищении, подошел я ближе и понял страшную истину. Ворота были вырезаны из цельного куска!

Я выскочил из ворот и помчался вниз к кораблю, и даже во время бега мне казалось, будто с далеких холмов, оставшихся позади, доносится топот ужасного зверя, который уронил эту огромную кость и, быть может, по сей день ищет свой потерянный бивень. На корабле я почувствовал себя в безопасности. И ничего не рассказал матросам об увиденном.

И вот капитан стал просыпаться. Ночь занималась на востоке и севере, и только на шпилях башен Педондариса играл еще солнечный свет. Потом я пошел к капитану и тихо рассказал ему об увиденном. И он стал расспрашивать меня о воротах, тихо, чтобы матросы не слышали; и я рассказал ему, что такую огромную массу невозможно было принести издалека, а капитан знал, что год назад ворот здесь не было. Мы согласились, что не по силам человеку убить такого зверя, а значит, ворота – это упавший бивень, и упал он поблизости и недавно. Потому капитан решил, что лучше отплыть немедля; он отдал команду, и матросы пошли к парусам, а другие подняли якорь на палубу, и в тот самый миг, когда лучи солнца угасли на самом высоком мраморном шпиле, мы ушли из славного города Педондариса. Ночь спустилась, накрыла Педондарис и скрыла его от наших глаз, и больше нам не суждено было увидеть этот город; я слышал, что молниеносная и чудовищная сила внезапно уничтожила его за один день – и башни, и стены, и людей.

Ночь сгущалась над Ианном, ночь, белая от света звезд. И с наступлением ночи зазвучала песнь рулевого. Помолившись, он начал петь, взбадривая себя в одинокой ночи. Но сначала он воззвал к богам и произнес молитву рулевого. И кое-что из той молитвы я запомнил и перевел на свой язык. Но я сумел передать лишь жалкое подобие ритма, так прекрасно звучавшего в те тропические ночи.

Так он молился, и была тишина. И матросы улеглись на ночной отдых. Тишина усиливалась и нарушалась лишь всплесками Ианна, легкими волнами накатывавшего на нос корабля. Иногда фыркало какое-нибудь речное существо.

Тишина и всплески, всплески и снова тишина.

Потом одиночество охватило рулевого, и он запел. И пел он песни, какие звучат на базарах Дурла и Дуца, и старые баллады о драконе, какие поют в Белзунде.

Много песен он спел, рассказав широкому и чужому Ианну байки и безделицы родного Дурла. И песни подымались над черными джунглями и уходили ввысь, в чистый холодный воздух, и великие созвездия, смотревшие на Ианн, узнали о делах Дурла и Дуца, и о пастухах, которые обретаются в раскинувшихся между ними полях, и об их любви, и об их стадах, и обо всех житейских мелочах, какие их окружают. Я лежал, завернувшись в шкуры и попоны, слушая эти песни и созерцая фантастические кроны огромных деревьев, напоминавших крадущихся в ночи гигантов, и незаметно заснул.

Когда я проснулся, густые туманы ушли вдаль. И речные воды стали бурными, и появились маленькие волны; ведь Ианн чуял вдалеке древние Утесы Глорма и знал, что их хладные ущелья ждут его впереди, где он встретится с веселым диким Ириллионом, радующимся снежным просторам. Потому он стряхнул с себя дурманящий сон, одолевший его в жарких и благоуханных джунглях, и забыл их орхидеи и бабочек, и помчался дальше беспокойный, окрыленный, сильный; и скоро снежные вершины Утесов Глорма засверкали пред нашими глазами. И вот матросы пробудились от сна. Вскоре мы поели, и рулевой заснул, накрытый отборнейшими мехами, а товарищ занял его место.

И вскоре мы услышали звук Ириллиона, который спускался, танцуя, с заснеженных равнин.

И потом мы увидели ущелье в Утесах Глорма. Оно встречало нас отвесными и гладкими стенами, и несли нас к нему, накатываясь друг на друга, потоки Ианна. И вот мы покинули дымящиеся паром джунгли и вдохнули горного воздуха; матросы поднялись, и задышали полной грудью, и вспомнили о далеких родных Акроктианских холмах, где раскинулись Дурл и Дуц, – а в их низинах и прекрасный Белзунд.

Огромная тень зависла между Утесами Глорма, но скалы сияли над нами, словно шишковатые луны, и освещали тьму. Громче и громче становилась песня Ириллиона, и отчетливо звучал танец, сопровождавший его спуск со снежных равнин. И вскоре мы увидели его – белый и окруженный туманами поток, увенчанный тонкими маленькими радугами, сорванными им близ вершины горы в небесном саду Солнца. Дальше поток катился к морю вместе с огромным серым Ианном, и ущелье расступилось, и открылось миру, и наш качающийся корабль вышел к свету дня.

И все утро и весь день плыли мы мимо болот Пондовери; и Ианн здесь раздался и тек торжественно и медленно, и капитан приказал матросам звонить в колокола, чтобы побороть дремоту, навеваемую однообразием болот.

Наконец показались Ирузианские горы, баюкающие деревеньки Пен-Каи и Блут, и извилистые улицы Мло, где жрецы заговаривали снежные лавины с помощью вина и маиса. Потом ночь опустилась на равнины Тлуна, и мы увидели огни Каппадарнии. Минуя Имаут и Голзунду, мы слышали, как патниты бьют в барабаны, а потом все заснули и не спал один рулевой. И деревушки, разбросанные по берегам Ианна, всю ту ночь прислушивались к его голосу, певшему на неведомом языке песенки незнакомых городов.

Я проснулся до рассвета с предчувствием несчастья. Потом я вспомнил. Вспомнил, что к вечеру наступающего дня, по всем мыслимым подсчетам, мы придем к Бар-Вул-Ианну и я расстанусь с капитаном и его матросами.

Я полюбил этого человека, который угостил меня золотистым вином, хранимым среди священных вещей, который рассказал мне много историй о своем прекрасном Белзунде, стоящем между Акроктианскими холмами и Хиан-Мином. Я полюбил матросов и молитвы, какие они произносили вечерами, стоя бок о бок и не ревнуя друг друга к чужим богам. И полюбил я также нежность, с какой говорили они часто о Дурле и Дуце, – ведь люди должны любить родные города и приютившие их маленькие холмы.

Я узнал, кто встретит их дома и где будут эти встречи: одни в долине Акроктианских холмов, куда поднимается дорога от Ианна, другие – в воротах одного из городов, иные же – у домашнего очага. И я подумал об опасности, что подстерегала нас всех близ Педондариса, опасности, которая, как оказалось, была так реальна.

Подумал я также о бодрой песни рулевого в холодной и одинокой ночи и о том, как держит он наши жизни в своих заботливых руках. В этот самый момент рулевой перестал петь, и я поднял глаза к небу и увидел бледный свет, и одинокая ночь миновала; и рассвет набирал силу, и матросы проснулись.

Скоро мы увидели волну Моря, решительно вступающего в границы Ианна, и Ианн податливо тек в его сторону, и после непродолжительной схватки Ианн и воды его были отброшены назад к северу, а матросам пришлось поднять паруса, и, влекомые попутным ветром, мы продолжили путь вперед.

И проплыли мы мимо Гондоры, Нарла и Хоца. И видели незабвенный священный Голнуц, и слышали молитвы странников.

Проснувшись после полуденного отдыха, мы увидели, что приближаемся к Нену, последнему из городов на реке Ианн. Джунгли снова окружили нас вместе с Неном; но великий Млун возвышался над всеми окрестностями и взирал на город поверх джунглей.

Здесь бросили якорь, и мы с капитаном поднялись в город и узнали, что в Нен пришли кочевники.

Кочевники были таинственным смуглым племенем, которое раз в семь лет спускается с вершин Млуна, преодолев перевал по пути из фантастической земли, что за горами. И люди Нена высыпали из домов и, раскрыв рты, толпились на улицах. Ведь мужчины и женщины из племени кочевников заполонили весь город. Одни исполняли удивительные пляски, которым научились у пустынного ветра, извиваясь и кружась все быстрее и быстрее, пока движения не становились неуловимы для глаза. Другие играли на инструментах прекрасные мелодии, жалобные и полные ужаса, – их души узнали эти мелодии от пустыни, где их настигла ночь, той неведомой пустыни, откуда кочевники пришли.

Ни один из их инструментов не был известен в Нене, да и во всех селениях вдоль Ианна; и даже бивни, из которых были изготовлены некоторые инструменты, принадлежали неизвестным в поречье животным, заколотым в горах. И на неведомом языке пели они песни, родственные тайнам ночи и беспричинному страху, посещающему нас в темных местах.

Все местные собаки злобно ворчали на них. А кочевники рассказывали друг другу страшные истории, и, хотя жители Нена ничего не смыслили в их языке, все же на лицах слушателей можно было прочитать страх, а в широко раскрытых глазах – тот же ужас, что расширяет глаза мелкой твари, схваченной ястребом. Тогда рассказчик смеялся и останавливал свой рассказ, и другой начинал свою историю, а губы первого дрожали от страха. И случись смертельно ядовитой змее предстать перед кочевниками, они бы приветствовали ее как сестру, и сама змея ответила бы им тем же, прежде чем убраться восвояси. Однажды самая жестокая и опасная из тропических змей, гигантская лифра, выползла из джунглей и прошествовала по улице, по главной улице Нена, и никто из кочевников не отшатнулся от нее, – они торжественно били в барабаны, словно встречали почетнейшую гостью; и змея проползла поблизости и никого не ужалила.

Даже дети кочевников умели делать удивительные вещи. Когда кто-нибудь из них сталкивался с ребенком из Нена, они молча изучали друг друга серьезным взглядом, а потом маленький кочевник медленно доставал из тюрбана живую рыбу или змею. А дети из города не могли ответить ничем подобным.

Очень хотелось мне остаться и послушать их гимн – приветствие ночи, которому вторили волки на вершинах Млуна, но пришло время снова сниматься с якоря, чтобы капитан мог вернуться от Бар-Вул-Ианна на волне прилива. Потому мы вернулись на борт и продолжили путь вниз по Ианну. И мы с капитаном разговаривали мало, ибо думали о предстоящей долгой разлуке и молча любовались великолепием закатного солнца. Солнце было багряно-золотое, но джунгли покрывал низко стелющийся легкий туман, и в него вливались струйки дыма затерявшихся там городков и соединялись в одной дымке, которая становилась пурпурной и освещалась солнцем, как освящаются мысли людей о великом и священном. Временами столб дыма из какой-нибудь трубы возвышался над дымом всего городка и сверкал в солнечном свете.

И вот, когда лучи солнца стали падать почти горизонтально, показалось то, чего я ждал, – от гор по обоим берегам в реку выступили две скалы розового мрамора, сверкая в свете заходящего солнца.

Почти гладкие, огромной высоты, они близко сходились. Кувыркаясь, Ианн бежал между ними и выходил в море.

Это были Бар-Вул-Ианн, Врата Ианна. Вдалеке через щель между скалами я видел небесно-лазурное море, где скользили, поблескивая на солнце, рыбацкие лодчонки.

Солнце село, и наступили быстротечные сумерки, и восторг перед величием Бар-Вул-Ианна улегся, но все еще мерцали розовые скалы, прекраснейшее из чудес, созерцаемых глазом, – и это в земле чудес! И вскоре сумерки уступили место высыпающим звездам, и краски Бар-Вул-Ианна померкли и растворились. И вид этих скал напоминал мне скрипичный аккорд, извлекаемый виртуозом и уносящий на небеса или в волшебное царство трепещущие души людей.

У берега матросы бросили якорь и встали, потому что умели плавать по рекам, а не по морям и знали Ианн, а не волны морские.

И настало время расставания. Капитану предстояло вернуться в прекрасный Белзунд, откуда видны далекие вершины Хиан-Мина, мне – найти неведомый путь в те туманные поля, знакомые всем поэтам, где стоят крошечные таинственные домики. В их окна, обращенные на запад, видны равнины людей, а в выходящие на восток – сверкающие горы эльфов, увенчанные снегом, гряда за грядой восходящие в область Мифа и, далее, – в царство Фантазии, которое принадлежит к Землям Грез. Долго всматривались мы друг в друга, зная, что больше никогда не встретимся, – ведь годы шли, фантазия моя слабела, и я все реже захаживал в Земли Грез. Потом мы протянули друг другу руки, и его рукопожатие было неловким, потому что не так приветствуют в его стране, и он вверил мою душу заботам своих богов, тишайших и смиреннейших богов, богов, благословляющих Белзунд.