Через несколько дней после возвращения с Ианна я катался на лодке по Темзе. Был отлив; он нес меня на восток, и с каждым взмахом весел я все больше удалялся от Вестминстерского моста, где взял лодку напрокат. Вместе со мной к устью реки не спеша плыли самые разные предметы – от щепок до пароходов; следя за ними, я настолько увлекся, что сам не заметил, как достиг Сити, и был очень удивлен, когда, подняв голову, увидел перед собой как раз ту часть набережной Виктории, вблизи которой располагалась Проходная улица. Тут я неожиданно задумался о том, какая судьба постигла Сингани, ибо, когда я в последний раз проходил мимо его дворца из слоновой кости, там царили такие тишина и спокойствие, что я решил – он еще не вернулся. И хотя я видел, что, когда этот великий охотник на слонов покидал дворец, его огромное копье было при нем, все же путешествие, которое предстояло ему в тот раз, было особенно опасным, ибо знал я, что не на обычную охоту отправился Сингани, а идет он, чтобы отомстить за Педондарис и убить чудовище с одним бивнем, которое всего за день погубило прекрасный и славный город. Поэтому у первой же лестницы я привязал лодку и, выбравшись на берег, пересек набережную Виктории; зайдя вглубь квартала примерно на три улицы, я начал высматривать поворот на Проходную. Эта улица очень узка, и ее легко проскочить, не заметив, но я все же отыскал ее и вскоре был уже в лавке старика-сновидца. Но вместо него я увидел за прилавком какого-то молодого человека, настолько увлеченного своей персоной, что он не мог ничего рассказать о старике. О маленькой дверце в задней стене сей молодой человек тоже ничего не знал. «Нам ничего об этом не известно, сэр», – напыщенно заявил он, и, чтобы расположить его к себе, я решил немного поболтать с ним.

А на прилавке передо мной лежало предназначенное для продажи приспособление, с помощью которого можно было брать большой кусок сахара каким-то особым способом. Заметив, что я заинтригован, молодой человек оживился и принялся нахваливать свой товар. В ответ на мой вопрос, есть ли от него польза, он сказал, что пользы никакой нет, но тут же добавил, что это приспособление было изобретено всего неделю назад, что оно совершенно новое и сделано из чистого серебра, а главное – что оно очень хорошо раскупается. И пока он говорил, я постепенно продвигался вглубь лавки. Спросив молодого человека о стоящих там идолах, я получил ответ, что это – одна из новинок сезона, уникальная коллекция талисманов. Тогда я притворился, будто выбираю талисман по душе, и вдруг увидел чудесную старую дверь. Не мешкая ни секунды, я скользнул в нее, а молодой продавец погнался за мной.

Удивление, которое он испытал при виде заросшей травой улицы и пурпурных цветов, не поддается описанию; молодой человек опрометью – только сюртук мелькнул – бросился к противоположному тротуару и едва успел остановиться, ибо там кончался мир. Вместо привычных окон подвальных кухонь он увидел за краем тротуара белые облака и безбрежный голубой простор неба и, когда я вел его обратно, едва не падал, словно ему вдруг перестало хватать воздуха. Мне достаточно было лишь легонько его толкнуть, и молодой человек послушно вернулся в лавку, где начиналась знакомая ему сторона улицы и где даже воздух был для него привычнее.

Как только дверь за потрясенным продавцом закрылась, я двинулся вдоль улицы направо и шел до тех пор, пока не увидел в одном из садов движущееся красное пятно – то была закутавшаяся в свой плед старая ведьма.

– A-а, ты вернулся… Хочешь снова сменить иллюзию? – спросила она.

– Я только что из Лондона, – ответил я, – и хотел бы увидеть Сингани. Я хочу побывать в его дворце из слоновой кости, что стоит в эльфийских горах, над сверкающим утесом из аметиста.

– Только смена иллюзий и способна победить усталость и скуку, – продолжала гнуть свое старая ведьма. – Лондон – неплохое местечко, но человеку иногда нужно взглянуть и на эльфийские горы.

– Разве ты бывала в Лондоне? – удивился я.

– Конечно, – ответила ведьма. – Ведь я тоже вижу сны и ты не единственный человек, способный вообразить Лондон.

А у ведьмы в саду работали несколько мужчин – они старательно копали землю, хотя стояла самая жара; внезапно ведьма отвернулась от меня и ударила одного из них длинной черной тростью, которую держала в руках.

– Даже мои поэты иногда бывают в Лондоне, – сказала она мне как ни в чем не бывало.

– Зачем ты ударила этого человека? – спросил я.

– Чтобы заставить его работать, – ответила ведьма.

– Но ведь он устал! – возмутился я.

– Конечно устал, – подтвердила она спокойно.

Тогда я посмотрел на работавших внимательнее и увидел, что, хотя земля в саду высохла и была твердой как камень, на каждой вынутой лопате было полно жемчужин; некоторые мужчины, впрочем, сидели неподвижно и любовались бабочками, во множестве порхавшими в саду, однако ведьма почему-то не била их тростью. И когда я спросил, кто такие эти землекопы, она ответила:

– Это мои поэты, которые ищут жемчужины.

Когда же я спросил, зачем нужно столько жемчуга, ведьма ответила:

– Чтобы кормить свиней, разумеется.

– Разве свиньи любят жемчуг? – удивился я.

– Конечно нет, – сказала ведьма.

Я хотел поподробнее расспросить ведьму, но тут из домика появился старый черный кот; он раздраженно покосился на меня, и, хотя он ничего не сказал, этого оказалось достаточно, чтобы я понял – я задаю слишком много глупых вопросов. Поэтому я поинтересовался только, почему некоторые поэты праздно сидят на земле и смотрят на бабочек, но никто их не бьет. И ведьма ответила:

– Бабочки знают, где спрятаны жемчужины, и поэты ждут, когда какая-нибудь из них сядет на зарытое сокровище. Они не могут копать, если не знают, где копать.

И тут из густых рододендроновых зарослей вдруг выскочил фавн – выскочил и затанцевал на краю большого бронзового диска, из центра которого бил фонтан; и топот пары маленьких копыт был прекрасен, как звон колоколов.

– Чай пить! Пора к столу!.. – громко объявила ведьма, и все поэты побросали лопаты и заступы и потянулись за ней в дом; я последовал за ними, но и ведьма, и все мы шли за черным котом, который – выгнув спину и задрав хвост – важно прошествовал по дорожке, выложенной голубой эмалевой плиткой, поднялся на покрытое почерневшей соломой заднее крыльцо и, юркнув в приоткрытую дубовую дверь, первым вступил в небольшую столовую, где был накрыт чай.

В саду пели цветы, журчала падавшая на звонкую бронзу диска вода, и я понял, что она поступает в фонтан из какого-то неведомого океана, ибо по временам струя выбрасывала позолоченные обломки небывалых галеонов, разбитых штормами в морях, которых нет нигде в нашем мире, или пущенных ко дну во время морских сражений с врагами, о которых нам ничего не известно. И одни поэты утверждали, что вода в фонтане солона оттого, что он питается морской водой, другие же считали, что она стала соленой от слез моряков. Некоторые поэты ничего не говорили, а, достав из ваз стоявшие в них букеты, засыпали пол в комнате лепестками цветов; некоторые спорили, перебивая друг друга, а некоторые пели.

– Да ведь они еще просто дети!.. – сказал я.

– Просто дети… – повторила ведьма, которая как раз разливала вино из первоцвета.

– Просто дети! – сказал и черный кот, и все, кто был в комнате, стали смеяться надо мной.

– Приношу свои глубочайшие извинения, – пробормотал я. – Я вовсе не это имел в виду. У меня и в мыслях не было кого-нибудь оскорбить!

– По-моему, он вообще ничего не понимает, – заметил старый черный кот.

И все продолжали потешаться надо мной, пока поэтам не пришло время ложиться спать.

Тогда я бросил взгляд на поля, которые мы знаем, и повернулся к тому окну, что выходит к эльфийским горам. Сапфировый вечер опустился на Страну Грез, и, хотя над лужайками сгустились сумерки, мне было хорошо видно, куда надо идти; рассмотрев как следует ведущую к горам дорогу, я поскорее спустился вниз, прошел через гостиную и покинул дом ведьмы. И в тот же вечер я достиг дворца Сингани.

В каждом окне дворца из слоновой кости, за каждым его хрустальным стеклом горел свет, и ни одно окно не было занавешено; в звуках же, что доносились до меня, я узнал мелодию танца победы. Беспокойно, тревожно гудел фагот, и, словно приближающиеся шаги огромного, опасного зверя, звучали гулкие удары большого барабана, в который бил какой-то силач. И, прислушиваясь к этой мелодии, я вдруг подумал, что битва Сингани со слоноподобным чудовищем – погубителем Педондариса была уже переложена на музыку.

Двигаясь в темноте вдоль края аметистовой пропасти, я вдруг увидел переброшенный через нее белый резной мост. То был гигантский бивень, похожий на слоновий, и я догадался, что это – знак славной победы Сингани. И еще я понял, что изогнутый бивень, доставленный сюда и с помощью веревок и канатов перекинутый с одной стороны пропасти на другую, был парным к тому, из которого были сделаны резные врата, некогда слывшие одним из чудес Педондариса, и который в конце концов стал главной причиной, погубившей некогда славный город: его стены, башни и людей. И резчики уже начали выдалбливать вдоль бивня дорогу, огражденную по бокам человеческими фигурами в натуральную величину. Тогда я смело зашагал через мост, и на половине пути, в самой нижней части дуги, увидел ремесленников, которые крепко спали. Мост – и бивень – был обращен ко дворцу толстым концом, и мне пришлось спускаться с него по приставной лестнице, потому что мастера еще не успели вырезать ступени.

Возле дворца все было, как я и предполагал. Часовой у ворот крепко спал, и, хотя я спросил у него позволения войти, он только пробормотал сквозь сон несколько славословий Сингани и тут же снова заснул. Несомненно, часовой напился бака. В холле из слоновой кости меня встретили слуги, которые сказали, что сегодня во дворце празднуют великую победу и по этому случаю двери его открыты для всех. Они предложили мне бак, чтобы я тоже мог выпить за подвиг Сингани, но я не был знаком с этим напитком и не знал, какая доза – большая или маленькая – способна свалить человека с ног, поэтому ответил, что дал своему богу обет не пить ничего прекрасного, и слуги спросили, нельзя ли умилостивить этого бога молитвой, но я ответил: «Ни в коем случае» – и двинулся туда, откуда доносилась музыка, а слуги сочувствовали мне и, думая сделать мне приятное, бранили злого бога, но вскоре оставили это занятие и снова принялись пить за здоровье Сингани.

У тяжелых портьер, за которыми располагался вход в бальный зал, стоял главный гофмейстер, и, когда я сказал, что, хотя никто меня не приглашал, я хорошо известен богам Пеганы Мунгу, Сишу и Кибу (знаки которых я тут же начертал в воздухе), он выказал мне всяческое почтение и попросил быть гостем Сингани. Видя это, я спросил, вполне ли мой костюм соответствует важности момента, и гофмейстер поклялся копьем, пронзившим того, кто разрушил Педондарис, что великий Сингани посчитал бы позором, если бы столь хорошо известный богам незнакомец появился в бальном зале одетым неподобающим образом; и, сказав так, он повел меня в ближайшие покои и, достав из дубового, рассохшегося от старости матросского сундучка, позеленевшие медные застежки которого были украшены бледными сапфирами, разноцветные одеяния из драгоценного шелка, предложил мне выбрать подходящий наряд. И я взял бледно-зеленый камзол и светло-голубую рубашку, что виднелась в прорезях камзола, а также светло-голубую перевязь в тон. На плечи я накинул темно-пурпурный плащ, вдоль краев которого бежали две тонкие синие полоски, а промежуток между ними был усажен крупными темными сапфирами. И это был самый скромный наряд, который гофмейстер позволил бы мне надеть, ибо, как он сказал, даже незнакомцам не позволено пренебрегать беспримерной щедростью и гостеприимством Сингани, которые он оказывал в этот вечер всем без исключения.

Как только я оделся, мы отправились в бальный зал, и первым, что бросилось мне в глаза в этом высоком, сверкающем зале, была возвышавшаяся над танцующими огромная фигура Сингани (головы большинства мужчин едва доставали ему до пояса). Его могучие руки были обнажены, а в руках он держал свое страшное копье, отомстившее за Педондарис. Гофмейстер подвел меня к Сингани, и я поклонился охотнику до земли и сказал, что благодарю богов, к которым он обращался за помощью в своем опасном предприятии, а Сингани ответил, что и о моих богах он слышал много хорошего от тех, кто привык им поклоняться, но это было сказано только из вежливости, ибо ему неоткуда было знать, о каких именно богах идет речь.

Одет Сингани был просто; лишь голову его украшала расшитая золотом и завязанная бантом на затылке алая шелковая лента, не дававшая волосам упасть на лоб, но все придворные дамы носили роскошные золотые короны, и я не знал, были ли они увенчаны ими как королевы сердца Сингани, или настоящие царицы из далеких земель собрались сегодня во дворце, привлеченные славой великого героя.

Все гости были одеты в шелковые камзолы и плащи ярких расцветок, но все были босиком, и их ноги были прекрасной формы, ибо в этих краях неизвестен обычай носить обувь. И когда они увидели, что большие пальцы на моих ногах искривлены, как у всех европейцев, они стали жалеть меня, а один или двое с сочувствием спросили, не была ли такая форма ног следствием несчастного случая. Но вместо того, чтобы честно ответить, что таков наш обычай, я сказал, что меня проклял один злой бог, к стопам которого в далеком детстве я забыл принести собранные мною ягоды. И, говоря так, я почти не лгал, ибо Правила Поведения в Обществе – это тоже своего рода бог, и бог достаточно злобный, к тому же скажи я правду, меня бы просто не поняли.

Тогда ко мне подвели ту, с которой я должен был танцевать, – юную девушку удивительной красоты. Она сказала, что ее зовут Саранура, что она – принцесса с севера и что ее прислали во дворец в качестве подношения к празднику. И танцевала Саранура совсем как европеянки, но по временам ее танец напоминал пляску фей с пустошей, которые – как гласит легенда – заманивают сбившихся с дороги путников в гиблые места. Если б было в моем распоряжении три десятка варваров родом из неведомых, невообразимых краев, – дикарей с длинными черными волосами и маленькими, как у эльфов, глазами, игравших на странных инструментах, неизвестных даже в царстве Навуходоносора, – и если бы однажды вечером, мой добрый читатель, я привел их на лужайку перед твоим домом и велел им сыграть те мелодии, что слышал я во дворце из слоновой кости, тогда бы ты постиг всю красоту Сарануры, представил ослепительную игру света и красок в огромной танцевальной зале и словно наяву увидел быстрые и легкие движения таинственных королев и принцесс, что танцевали и кружились вокруг могучей фигуры Сингани. Но вскоре, мой добрый читатель, ты перестал бы быть добрым, ибо мысли, подобно леопардам несущиеся в далеких, свободных землях, одним прыжком перемахнули бы к тебе в голову, даже если бы ты находился в Лондоне – да-да, даже в Лондоне! И тогда бы ты вскочил и принялся молотить кулаками по стенам, оклеенным премилыми обоями в цветочек, в надежде, что кирпичи обрушатся и откроют тебе путь во дворец над аметистовой пропастью, где живут золотые драконы. Были в истории люди, которые сжигали тюрьмы, чтобы освободить узников, но куда опаснее были эти смуглокожие музыканты, которые смело сжигали обычаи, чтобы выпустить на волю изнемогающую мысль. Но пусть не тревожатся наши старики, не бойся и ты, читатель. Я не стану исполнять эти мелодии ни на одной из наших улиц и не приведу сюда этих удивительных музыкантов – я лишь тихонько прошепчу тебе, как найти дорогу в Страну Грез; и, если я так поступлю, тогда лишь немногие сумеют отыскать этот путь и никто не помешает мне грезить о красе Сарануры и вздыхать в одиночестве.

Послушные воле тридцати музыкантов, мы танцевали и танцевали, но, когда звезды стали блекнуть и уже встретивший рассвет ветер начал раздувать длинное платье ночи, Саранура, принцесса с севера, позвала меня в сад.

В саду темные деревья еще наполняли благоуханием ночь и укрывали ее тайны от близящегося утра. Медленно шли мы по дорожке, а над нашими головами плыла победная, триумфальная музыка темноликих музыкантов, явившихся из неведомых краев, о которых не слыхали даже те, кто хорошо знал Страну Грез. И всего раз – совсем робко – прозвучал среди листвы голос птицы толулу, ибо шумный ночной праздник напугал ее и она молчала. Лишь несколько секунд она пела где-то в дальней роще, да и то только потому, что в этот момент музыканты отдыхали, а наши босые ноги ступали совершенно бесшумно; всего несколько мгновений слышали мы птицу, которую однажды увидел во сне наш соловей – увидел и научил грезить о ней своих потомков. И Саранура сказала, что птицу толулу называют здесь Сестрой Песни; что же касалось черноволосых музыкантов, которые к этому времени снова взялись за свои инструменты, то, как объяснила принцесса, у них не было имени, ибо никто не знал ни откуда они пришли, ни к какому племени принадлежат.

Внезапно в темноте совсем рядом кто-то запел, подыгрывая себе на каком-то струнном инструменте, – запел о Сингани и о его битве с чудовищем. Вскоре мы увидели и самого певца, который сидел на земле и пел ночи о могучем и стремительном ударе копьем, достигшем трепещущего сердца того, кто разрушил Педондарис; и, ненадолго остановившись напротив него, мы спросили, кто же видел эту удивительную схватку, и он ответил: никто, кроме Сингани и того, чей бивень погубил Педондарис, но этот последний теперь мертв. Тогда мы спросили певца, не Сингани ли поведал ему о поединке, но он ответил – нет, этот гордый охотник не сказал бы ни слова о своей победе, и поэтому отныне его подвиг принадлежит поэтам, навсегда сделавшись источником, из которого они черпают свое вдохновение; и, сказав так, певец ударил по струнам, и песня полилась вновь.

Когда длинные ожерелья из жемчужин, что обвивали шею Сарануры, засветились и засияли, я понял, что рассвет близок и что незабываемая ночь почти прошла. Вскоре мы оставили сад и отправились к краю пропасти, чтобы полюбоваться, как свет восходящего солнца играет на утесе из аметиста, и сначала он озарил красоту Сарануры и только потом осветил мир, вспыхнув на аметистовых склонах столь ярко, что на них стало больно смотреть. И, отвернувшись, мы увидели, как на костяной мост снова поднялись мастера, чтобы вырезать в бивне дорогу и вытачивать балюстраду со столбиками в виде прекрасных человеческих фигур. Те, кто накануне напился бака, тоже начали просыпаться и открывать глаза, ослепленные блеском аметистовых откосов внизу. И волшебные королевства музыки, что всю ночь напролет создавали своими дивными аккордами темноликие музыканты, в одночасье исчезли, побежденные вернувшейся в эти края древней тишиной, которая царила над миром еще до появления богов, а сами музыканты завернулись в плащи, спрятали под ними свои удивительные инструменты и ушли, растворились в бескрайних просторах равнин, и никто не осмелился спросить у них ни куда они идут, ни где живут, ни какому богу поклоняются. Танцы давно закончились, королевы разъехались, а из дверей дворцовой кухни вышла девушка-рабыня и, – как она делала уже много раз – высыпала в бездну полную корзину сапфиров. И прекрасная Саранура сказала, что великие царицы и королевы никогда не надевают одни и те же сапфиры больше одного раза и что каждый день около полудня с гор приходит торговец, который продает новые камни для грядущего вечера. Но мне все же казалось, что за бессмысленным швырянием в пропасть драгоценных сапфиров стоит отнюдь не простое расточительство, а нечто иное, ибо обитали в этой пропасти два золотых дракона, о которых не было известно почти ничего. И тогда я подумал (и думаю так до сих пор), что Сингани хотя и был превосходным охотником на слонов, из бивней которых он выстроил свой дворец, хорошо знал и даже боялся живущих в пропасти драконов и, похоже, дорожил этими бесценными камнями куда меньше, чем своими прекрасными королевами. И еще я подумал, что могучий охотник, которому столь многие земли и страны приносили обильные подати из страха перед его ужасным копьем, сам платил дань золотым драконам. Были ли у этих драконов крылья или нет – я не видел; не знал я и того, способны ли эти крылья, если они все-таки есть, поднять из бездны столь большую массу чистого золота, и так же неведомы были мне тайные тропы и пути, коими драконы могли бы выбраться из своей пропасти. Наконец, я совершенно не представлял, зачем драконам могут понадобиться сапфиры – или королевы, и все же мне не верилось, что драгоценные камни бросают в пропасть просто так и что только пустой каприз или причуда человека, которому нечего и некого бояться, послужили причиной того, что каждое утро огромные сапфиры сыплются вниз, сверкая и искрясь в свете первых солнечных лучей.

Я не знаю, как долго мы стояли на краю утеса, любуясь тем, как отражается и горит восход в толще розово-дымчатого аметиста. Но как ни странно, это удивительное и прекрасное зрелище, почти чудо, захватило меня не так сильно, как могло бы, ибо, хотя мой разум был потрясен его великолепием, а глаза – ослеплены блеском и игрой света, все же в эти минуты, как это часто бывает, я думал о всяких мелочах – о том, например, как отражается рассвет в единственном крупном сапфире, что был вставлен в кольцо, украшавшее тонкий палец Сарануры.

Прохладный утренний ветер обдувал нас, и принцесса, сказав, что замерзла, пошла обратно во дворец из слоновой кости, а я испугался, что мы можем никогда больше не встретиться, ибо в наших полях и в Стране Грез время течет совершенно по-разному – совсем как морские течения, которые, расходясь в разные стороны, относят далеко друг от друга дрейфующие в морях корабли. У дверей дворца из слоновой кости я повернулся к Сарануре, чтобы попрощаться с ней, но не сумел найти слов, что годились бы для этой важной минуты. Даже теперь, находясь совсем в других краях, я часто останавливаюсь и думаю о тех вещах, которые мог бы сказать ей, но тогда я промолвил только:

– Быть может, когда-нибудь мы снова свидимся.

А она ответила, что, скорее всего, мы будем видеться часто, ибо против этой малости боги, без сомнения, возражать не станут; но невдомек ей было, что боги Страны Грез не имеют почти никакой власти в полях, что нам ведомы.

Затем Саранура вошла во дворец. Я же, сняв предложенные мне гофмейстером одеяния и снова надев свое платье, решил не злоупотреблять дальнейшим гостеприимством могучего Сингани и двинулся в обратный путь – к полям, которые нам ведомы. Я перешел через пропасть по огромному бивню, положившему конец истории Педондариса, и видел на нем мастеров, которые точили и резали неподатливую кость; некоторые вместо приветствия славили Сингани, и в ответ я тоже восхвалял его имя. Дневной свет еще не достиг дна аметистового ущелья, но темнота, клубившаяся далеко внизу, уже уступила место красноватому полумраку, в котором я с трудом разглядел одного золотого дракона. Бросил я и взгляд назад, на дворец из слоновой кости, но никто не смотрел мне вслед из его окон, и, с сожалением отвернувшись, я быстро зашагал по известной мне дороге; преодолев перевал, я начал спускаться по склону и снова пришел к домику старой ведьмы.

Когда, войдя внутрь, я поднимался на второй этаж, чтобы взглянуть из верхнего окна на знакомые поля, старая ведьма заговорила со мной, но я был зол, как бывают сердиты только что проснувшиеся люди, и не захотел отвечать. И кот старой ведьмы тоже спросил меня, кого я видел и с кем встречался, но я сказал только, что в ведомых нам полях кошки знают свое место и не осмеливаются разговаривать с человеком. Затем я снова спустился и пошел прямо к дверям, намереваясь как можно скорее попасть на Проходную улицу.

– Ты идешь не в ту сторону! – крикнула мне из окна ведьма, и я действительно предпочел бы вернуться во дворец из слоновой кости, но я не смел злоупотреблять гостеприимством Сингани, к тому же ни один человек не может вечно оставаться в Стране Грез. Да и что могла знать старая ведьма о притяжении ведомых нам полей – о тонких, но многочисленных нитях, которыми привязаны к ним наши сердца? Поэтому я не обратил на ее предупреждение никакого внимания и продолжал идти вперед – и вскоре оказался на углу Проходной улицы.

Лавка с маленькой зеленой дверцей виднелась чуть дальше, но, полагая, что этот конец улицы находится ближе к набережной Виктории, где я оставил лодку, я потянул на себя первую же попавшуюся дверь в стене дома – крытого, как и остальные, соломой, с маленькими золотыми шпилями вдоль конька, на которых сидели незнакомые мне птицы и чистили свои удивительные перья. Дверь отворилась, и – к моему несказанному удивлению – я очутился в хижине, больше всего напоминавшей жилище пастуха. В низкой и темной тесной комнате сидел на деревянной колоде какой-то человек, который заговорил со мной на незнакомом языке, и я, пробормотав что-то в ответ, поспешил выбежать из противоположной двери на улицу.

С фасада этот странный дом тоже был крыт соломой, но на коньке не было золотых шпилей, и не сидели на них удивительные чтицы, а под ногами не было даже мостовой. Я видел только ряд домов, сараев и коровников, но никаких признаков города, и только вдалеке, на склоне холма, виднелось что-то вроде поселка или небольшой деревушки. Река, впрочем, никуда не делась, и у меня не было никаких сомнений, что это именно Темза, потому что она была такой же ширины и изгибалась в точности как Темза – если, конечно, вы в состоянии представить себе этот ее участок без обступившего его города, без мостов и без набережной. Вот почему я решил, что со мной снова произошло то, что бывало уже не раз.

При свете дня подобное может случиться с каждым, но чаще происходит это с детьми, когда, неожиданно проснувшись перед рассветом, они видят, что очутились в какой-то незнакомой комнате, – видят высокое и мутное окно там, где всегда была дверь, и замечают непонятные предметы на непривычных местах. И хотя дети, как правило, все же отдают себе отчет в том, где находятся, им бывает очень трудно понять, как вышло, что знакомое место так изменилось, и почему теперь оно выглядит совершенно по-другому.

Пока я размышлял обо всем этом, ко мне приблизилось небольшое стадо овец; овцы, впрочем, выглядели как всегда, но у пастуха был какой-то странный, дикий вид! Я заговорил с ним, но он, похоже, не понял ни слова, и я решил спуститься к реке, чтобы проверить, на месте ли моя лодка – и заодно причал, к которому я ее привязал, но из жидкой грязи у берега (ибо был отлив) торчало лишь несколько почерневших от времени обломков, которые когда-то давно могли быть лодкой, хотя сказать наверняка было нелегко.

И тут у меня появилось ощущение, что я попал не в тот мир. Было бы странно, возвращаясь издалека, чтобы снова увидеть Лондон, не найти его на старом месте – на перекрестке дорог, каждая из которых когда-то в него вела, но я, похоже, путешествовал во Времени и, следовательно, потерял Лондон где-то между столетиями. И точно: бродя по поросшим мягкой травой холмам, я вскоре наткнулся на обнесенное плетнем капище, в котором находилось изваяние льва, обглоданное временем сильнее, чем Сфинкс из Гизы. Признав в нем одного из четверки, что украшали собой Трафальгарскую площадь, я понял, что меня занесло далеко в будущее и что коварная пучина столетий отделяет меня от всего, что я когда-то знал.

Тогда я сел на траву рядом со стершимися лапами льва, чтобы подумать, как мне быть дальше. В конце концов я решил вернуться на Проходную улицу и, – поскольку от всего, что когда-то было дорого мне в знакомых полях, ничего не осталось, – снова перебраться в Страну Грез и наняться во дворец Сингани хотя бы слугой, чтобы снова видеть лицо Сарануры и любоваться удивительными и прекрасными аметистовыми рассветами над бездной, в которой резвятся золотые драконы. Поэтому я не стал задерживаться на руинах Лондона, ибо воистину не может быть никакого удовольствия в том, чтобы разглядывать даже самые чудесные вещи, если нет ровным счетом никого, кто бы выслушал твой рассказ и удивился, и поскорее вернулся на Проходную улицу; и ничто, кроме виденного мною каменного льва, не указывало на то, что Лондон вообще когда-то существовал.

На этот раз я зашел в нужный дом. Он стал совсем другим и больше походил на одну из хижин, какие можно видеть на равнинах Солсбери, чем на магазин в центре Лондона, однако я знал, что не ошибся, ибо внимательно считал дома, начиная с самого крайнего – а Проходная улица по-прежнему представляла собой правильный ряд домов и амбаров, хотя и мостовая, и тротуары, и самый город вокруг исчезли.

Это по-прежнему была лавка. Правда, она отличалась от той лавки, которую я знал, однако здесь тем не менее что-то продавалось: на дощатом столе, служившем прилавком, я увидел пастушеские посохи с крюком на конце, кое-какие продукты и грубые топоры, а за прилавком – закутанного в шкуры человека с длинными спутанными волосами. Заговаривать с ним я не стал, ибо не знал его языка, а он пробурчал себе под нос несколько слов, которые показались мне набором совершенно бессмысленных слогов. Я не имел ни малейшего представления, что они могут означать, но, когда продавец посмотрел на один из лежавших перед ним караваев, меня вдруг осенило. Я понял, что Англия по-прежнему остается Англией, что она никем не была завоевана и что, хотя англичанам надоел Лондон, они продолжают держаться за свою землю; ведь продавец просто предлагал мне купить хлеб, и я догадался, что язык, который в свое время был занесен в самые отдаленные уголки Земли старым добрым победоносным кокни, не умер, что спустя тысячелетия на нем все еще говорят там, где он появился, и что его не сумели уничтожить ни враги, ни политики. Правда, диалект кокни никогда мне особенно не нравился; я презирал его с высокомерием чистокровного ирландца, на чьей родине и нищий, и аристократ с равной легкостью изъясняются на великолепном английском елизаветинской эпохи, и все же при этих словах торговца я едва не прослезился (не следует, впрочем, забывать, как далеко меня занесло). Некоторое время я молчал, не в силах совладать со стиснувшим горло волнением, и вдруг увидел, что хозяин лавки спит. Эта привычка странным образом напомнила мне манеры прежнего продавца, который, будь он еще жив, оказался бы сейчас (судя по тому, как обошлось время с каменным львом) полуторатысячелетним старцем. Но сколько лет было мне самому? Ведь Время, насколько я успел убедиться, движется над Страной Грез быстрее или медленнее, чем в знакомых нам полях, ибо в наших грезах воскресают давно умершие люди, а сновидец проживает события нескольких дней за один удар часов на здании городской ратуши. Но и логика не помогла мне, и мой разум был по-прежнему смущен.

Пока старый продавец, – странно походивший чертами лица на старика, который первым показал мне заветную дверцу в глубине лавки, – спал, я прошел в глубину его глинобитной хижины. Там было что-то вроде двери, висевшей на кожаных петлях; я толчком распахнул ее и – ура! – снова оказался под знакомой вывеской у задней двери магазина. Оборотная сторона Проходной улицы не изменилась, и как ни далека, как ни фантастична была эта травянистая улица с ее пурпурными цветами, золотыми шпилями и краем мира, пролегшим сразу за противоположным тротуаром, все же я вздохнул с облегчением, увидев что-то знакомое – то, что уже видел раньше. Я думал, что навек потерял мир, который всегда знал, но, оказавшись на оборотной стороне Проходной улицы, воспринимал свою потерю не так остро, как тогда, когда стоял на руинах Лондона, где со всех сторон меня должны были окружать знакомые вещи; теперь, во всяком случае, мне было легче обратиться мыслями к Стране Грез, и я сразу подумал о Сарануре. А когда я снова увидел аккуратные домики, на душе у меня стало совсем легко и одиночество не охватывало меня даже при воспоминании о черном коте, хотя он только и делал, что насмехался надо мной, что бы я ни говорил.

И когда я встретил старую ведьму, я тотчас сказал ей, что потерял свой мир и теперь намерен провести остаток своих дней во дворце Сингани. И первым, что ответила мне ведьма, было:

– Ну конечно! Ведь ты открыл не ту дверь! – И голос ее звучал почти сочувственно, ибо она видела, как мне плохо.

А я сказал:

– Это действительно так, но ведь улица-то одна и та же, верно? Однако когда я вышел с той стороны, я увидел, что все изменилось. Лондон пропал, и с ним – люди, которых я когда-то знал, дома, в которых порой проводил время, и всё… А еще я ужасно устал.

– Но зачем тебе все-таки понадобилось выходить не в ту дверь?

– Ах, какая разница!.. – ответил я и пожал плечами.

– Значит, никакой разницы? – едко сказала ведьма.

– Ну хорошо, я хотел поскорее попасть на угол Проходной улицы, чтобы вернуться к лодке, которую оставил у набережной, – объяснил я. – А теперь и моя лодка, и набережная Виктории, и… и…

– Некоторые вечно куда-то торопятся, – вставил старый черный кот, но я был слишком расстроен, чтобы сердиться, и ничего не ответил.

А старая ведьма сказала:

– Ну и куда мы пойдем теперь, а?.. – Она разговаривала со мной, как няня разговаривает с очень маленьким ребенком, и я ответил:

– Мне некуда идти.

Тогда ведьма спросила:

– Чего тебе хочется больше: вернуться домой или отправиться во дворец из слоновой кости?

– У меня болит голова, – буркнул я, – и я никуда не хочу! Я устал от этой Страны Грез!..

– Тогда подумай, что будет, если ты попробуешь выйти через правильную дверь, – сказала ведьма.

– Ничего хорошего не будет, – возразил я. – Все, кого я знал, давно умерли или исчезли, а в лавке теперь продают черствый хлеб и ржавые топоры.

– Что ты знаешь о Времени? – спросила ведьма.

– Ничего! – ответил старый черный кот, хотя с ним никто не разговаривал.

– Ну, беги же!.. – подсказала ведьма.

И я повернулся и медленно побрел назад на Проходную улицу. Я чувствовал себя усталым и совершенно разбитым.

– Что он вообще знает? – произнес за моей спиной старый черный кот, и я знал, что он скажет дальше.

Кот выждал немного, потом проговорил раздельно и громко:

– Ни-че-го!..

Тут я обернулся через плечо, но он уже шествовал к домику.

Оказавшись на Проходной улице, я нехотя отворил дверь, через которую только что вернулся. Никакого смысла в этом я не видел; от усталости я совсем отупел и просто исполнял то, что мне велели, но едва я оказался внутри, как тотчас понял, что это – та же лавка и за прилавком стоит все тот же сонный старый продавец, который торговал идолами. Я так радовался окружившим меня знакомым и привычным вещам, что купил у него какую-то уродливую статуэтку, которая была мне совершенно не нужна, и поскорее вышел из лавки. И когда на углу Проходной улицы (которая выглядела точь-в-точь как раньше) таксомотор на моих глазах врезался в двухколесный кэб, я сорвал с головы шляпу и закричал: «Браво!»

Оттуда я сразу отправился на набережную и увидел свою лодку и величавую Темзу, полную привычного мусора. Сев на весла, я поднялся вверх по течению, купил за пенни первую попавшуюся газетенку (мое отсутствие длилось, по всей видимости, не больше одного дня) и прочел ее от первой до последней строчки – включая рекламу патентованных средств от неизлечимых болезней и прочее. В конце концов я дал себе слово, что когда немного отдохну, то обойду пешком все известные мне улицы и позвоню всем своим знакомым и друзьям. А еще я решил, что впредь удовлетворюсь ведомыми нам полями.