В Хай-Гауте была крикетная площадка и местная команда – она процветала во дни молодости моего отца, да и во дни моей молодости тоже; поиграть с нами приезжали команды из Гуррагу и даже из еще более отдаленных мест; но помню, тем летом мы в крикет больше не играли. Август выдался дождливым, а в сентябре дождь и вовсе лил почти не переставая. Я понадеялся было, что это помешает строительным работам, но нет: синдикат без зазрения совести продолжал свою разрушительную деятельность. Когда же мне пора было возвращаться в Итон, а фабрику почти достроили, я наконец-то понял, что именно вот уже давно не давало мне ни минуты покоя: вдали от дома я не мог надеяться, а без надежды бремя тревоги за болото делалось непереносимым. Надеяться на какую-никакую помощь могущественной миссис Марлин я был способен разве что долгими мерцающими вечерами, когда легкий ветерок благословлял травы, а громадные облака катились от моря вглубь острова – словно боги на крыльях юго-западного ветра – в мягком свете незадолго до того, как зажгутся первые звезды, среди ночных мотыльков, под уханье сов и далекий звонкий клич кроншнепа с вышины. А вот в Итоне не было места надежде. Так что я написал опекуну и попросил забрать меня из школы. Он ответил прелюбезным письмом. «В мои годы о собственных удовольствиях я уже не помышляю, но я буду только счастлив и рад поспособствовать счастью ближнего по мере своих скромных сил. Я напишу в дирекцию Итона, и посмотрим, что тут можно сделать».

Теперь я был свободен остаться дома и наблюдать, как решается судьба болота, и порою надеяться, что миссис Марлин его все-таки спасет; такую надежду я никак не мог питать за пределами Ирландии, вдали от того необъяснимого страха, что старуха уже принесла в Клонру, и вдали от пустынного безлюдья между Клонру и Лисроной. И все это время шел дождь. Лило весь сентябрь – в наших краях это самый мокрый месяц; а в октябре дождливых дней выпало столько же, сколько и погожих.

В Хай-Гауте уже потеряли всякую надежду на спасение болота. Мерфи пытался меня подбодрить, рассказывая, что бекасов полным-полно и поближе Лисроны; я знал, что он прав, да только меня это не слишком-то утешало: мои струны сердца были все оплетены вереском. Райан, хоть сам и страшился проклятий миссис Марлин, ни разу не верил, что они смогут распугать рабочих, – он полагал, что англичане не способны понять древнее колдовство, а значит, оно затронет англичан не больше, чем всполошили бы угрозы на иностранном языке. Брофи, мой управляющий, скорее порадовался мысли о том, что за это надругательство еще и ренту платить будут. А молодой Финн, и наша служанка Мэри, и многие другие твердили: «На все воля Божья».

И не то чтобы проклятье миссис Марлин разогнало людей со стройки – после того, как ушли жители Клонру; нет, в сентябре понаехали еще рабочие из Англии и весь месяц трудились над темным нижним слоем торфа вдоль всего среза залежи. И так глубоко они вгрызлись в залежь, что к началу октября в прорытом углублении можно было прятаться, как в пещере, ведь работали-то под непрекращающимся дождем.

Иногда я ездил посмотреть, как там дела на стройке, но в Лисроне мои угасающие надежды не находили поддержки. Немного воспрянуть духом мне удавалось только в Клонру. Там явственно ощущалось влияние некоей силы. По улице праздно слонялись мужчины, которые вполне могли бы работать на синдикат. Если я заговаривал с ними про Лисрону, в своих ответах они уклонялись от моих вопросов и старательно уходили от темы. А некоторые просто молчали, словно воды в рот набрали; и я видел, что ни один даже не смотрит в сторону Лисроны. Там никто не посчитал бы вздором мои зыбкие надежды на миссис Марлин; о могуществе ведуньи говорили безлюдная дорога на Лисрону, и спины молодых парней, к Лисроне обращенные, и всеобщее молчание, и особое выражение, иногда мелькавшее в лицах женщин – и тут же исчезавшее, стоило приглядеться внимательнее. Если бы синдикат рассчитывал на Клонру в плане продовольствия или любой другой помощи, проклятье миссис Марлин одержало бы верх. И однако ж миссис Марлин обращалась не к жителям Клонру – и не к смертным людям. Ибо однажды в ноябре – примерно в то время, когда появляются первые гуси, хотя на болото они уже не прилетали, и с деревьев опала листва, и взыграли зимние ветра, – миссис Марлин вскарабкалась на вершину откоса: она поднималась туда каждый вечер. Это случилось на моих глазах: я слыхал, что все оборудование на фабрике уже установили и машины заработали. Я чувствовал: это конец; так что я доехал с Райаном до Клонру, а дальше пошел один, пешком, в последний раз взглянуть на Лисрону. Как обычно, лил дождь, но меня спасал хороший непромокаемый плащ. Когда я свернул от бывшего борина и зашагал через ровный участок земли, что некогда был словно бы объят чарами, сквозь грохот машин пробился голос старшего мастера.

– Вон она идет! – крикнул он кому-то.

Я обернулся и увидел, как темная фигура взбирается на торфяной откос по уступам, оставленным честными работягами-торфорезами, которые не повредили бы болоту и за сотню лет.

– А тут у вас всегда так дождливо, сэр? – спросил старший мастер, направляясь ко мне.

У меня было сильное искушение ответить: «Да, круглый год так». Боюсь, промолчал я вовсе не потому, что устоял перед соблазном; просто я знал: не он решает, останутся они тут или уедут, но какой-то совсем другой человек в далеком, сухом кабинете.

Я пришел попрощаться с болотом. Но, увидев там миссис Марлин, я задумался: может, шанс еще есть?

– Она вам не мешает? – спросил я.

– Никоим образом, сэр, – ответил старший мастер, сокрушая мои надежды так же, как неспешно прогуливающийся пешеход давит ногой насекомых, которых даже не заметил. – Уж такая она есть, что с нее взять!

– И рабочие ее не пугаются? – гнул свое я, хотя и знал, что надежда моя тщетна.

– Вовсе нет, сэр, – заверил мастер. – Она чутка не в себе, вот и все. С любым может случиться. Люди это понимают – и просто продолжают себе работать как ни в чем не бывало. Посмотрите-ка на нее, сэр. Знаете, что она делает?

Я посмотрел, куда он указывал, – на темную сухопарую фигуру высоко на краю откоса. Старуха остановилась и нагнулась к самой земле.

– Расковыривает торф и сбрасывает кусочки в ручей, чтобы вода к нам вниз не текла. Вот так она и развлекается. Уже три дня как.

В самом деле, миссис Марлин строила маленькую плотинку на заболоченном, мешкотном ручье – там, где он вытекал с торфяника. При виде этого зрелища я впал в отчаяние – похоже, старуха и впрямь лишилась рассудка!

– Я попрошу ее перестать, – сказал я.

– Да пусть ее; нам-то от этого ни жарко ни холодно, сэр, – заверил мастер.

Но я все равно поспешил к миссис Марлин – мне казалось, этой своей детской забавой она только принижает болото и его обитателей.

– Как поживаете, миссис Марлин? – спросил я.

Она оглянулась на меня – и снова продолжила копать.

– Со мной все благополучно, спасибо, сэр, – сказала она и сбросила еще кусок торфа в воду: рядом с ее самодельной плотиной уже образовалась глубокая заводь. – Надеюсь, и ваша честь в добром здравии.

– Что в этом смысла, миссис Марлин? – спросил я, указывая на куски торфа в ручье.

– А что смысла в той работенке, которую по их воле выполняет вода там, внизу, сэр?

– Да в общем, смысла немного, – признал я.

– Вот пусть и остается где есть, – отрезала старуха.

– В смысле, речка? – уточнил я.

– Да-да, для нее и здесь найдется работа.

– Но, миссис Марлин, – сказал я, – завтра вода все размоет и унесет.

– Завтра, – повторила она многозначительно.

Я не знал, что и думать. Это прозвучало так, словно завтрашний день был бесконечно далек – или словно завтра мир изменится безвозвратно. А миссис Марлин даже не потрудилась мне возразить; она просто продолжила расковыривать торф и скидывать его куски в ручей. По лицу ее текли струйки дождя, старое черное платье совсем не защищало от воды и ветра.

– Но вы же вымокли до нитки, – сказал я старухе.

Она было оборотилась ко мне, чтобы ответить, и тут внезапно отвернулась, словно уловив чей-то еще голос, и выпрямилась во весь свой высокий рост, и застыла, и прислушалась. Затем широко, радостно улыбнулась. Лицо ее преобразилось как по волшебству. Я глядел на нее – темную фигуру среди дикого вереска – и в голове моей роились странные фантазии. Мне представлялась пленная королева, которую увезли прочь после проигранной битвы – в далекие края, на многие годы, – и тут вдруг, нежданно-негаданно, она услышала пение рогов своего народа. Так стояла она – не говоря ни слова, исполненная странного ликования.

– Вот и северный ветер, – промолвила она.

И в самом деле: влажная прядь ее волос, затрепетав в воздухе, колыхнулась в сторону юга. Таковы были последние слова миссис Марлин, напрямую обращенные ко мне; и хотя она еще много чего наговорила, да только не мне и никому из смертных людей, но духам и таинственным силам, присутствие которых ощущала, стихиям, о которых я ведать не ведал.

– Приди же! – приказала она, но не мне. – Приди, как встарь! – Она зашагала сквозь вереск на север; поднявшийся ветер дул ей в лицо, она простирала руки ему навстречу. – Как встарь, – повторила она, – со всей мощью севера и грозным великолепием зимы. Милый, ненаглядный ветер, мы с тобой старые друзья!

А ветер и впрямь поднимался, он что есть мочи дул с севера, трепал пряди ее волос. Я следовал за миссис Марлин, хотя она ко мне больше не обращалась.

– Придите и вы, о древние грозы, – взывала она.

И простирала руки, и притягивала их к себе, стискивая когтистые пальцы, словно подзывала диких, яростных единомышленников. Меня такой жест ни за что не приманил бы, но я с легкостью мог вообразить себе, как стихии, буйные, свирепые и необузданные, влекутся на зов. Зачем ей понадобились еще грозы, я не понимал, дождь и так лил как из ведра, и ветер усиливался. А поднявшийся ветер пригонял новые тучи и сбивал дождь наискось, так что струи воды проникали сквозь все слои одежды. На мне, по счастью, был водонепроницаемый плащ, а вот миссис Марлин, верно, промокла и продрогла до костей. Под пронизывающим северным ветром ливень ощущался как ледяной душ, а промозглый день уже клонился к вечеру. Но она широко раскидывала руки, как будто обнимая дождь, и осыпала его неслыханными ласковыми прозвищами. Я бы предпочел не замерзнуть сам, но нельзя же просто стоять и смотреть, как почтенная старая женщина умрет от переохлаждения, так что я снял с себя плащ и предложил его ей. Миссис Марлин всегда была со мной безукоризненно вежлива и любезна; просто она меня больше не слышала и не видела. Впервые в жизни мне сделалось неуютно рядом с нею, ведь у себя дома она держалась не иначе как безупречная хозяйка, которая заботится о том, чтобы все ее гости ощущали себя легко и свободно; но сейчас я вдруг испытал неловкость, как будто оказался в блестящем обществе тех, кому в подметки не гожусь, и никто меня не замечает. Даже если это была просто фантазия, она крепко завладела мною и не развеивалась до самого утра: вот уж не думал не гадал, что почувствую что-то подобное в компании этой учтивой пожилой женщины. Я сам набросил на нее плащ: взять его она упорно отказывалась; какое-то время он так и висел у нее на плечах, но она стремительным шагом спешила на север, по-прежнему простирая руки, так что плащ все время соскальзывал, и, когда он упал в четвертый или в пятый раз, я понял, что это бесполезно, и снова надел его на себя. Все это время миссис Марлин тихо и проникновенно напевала что-то проливному дождю и говорила со свирепым ветром как равная – с равным. Мы уже почти пришли к мочажинам, по которым ушел Марлин, когда отправился в Тир-нан-Ог, к тем озерцам в обрамлении мхов, которыми он всегда завороженно любовался, они ведь лежали к северо-западу от того места, откуда он пустился в путь; в лучах заходящего солнца я видел, что уровень озер заметно поднялся. Ибо это и был тот самый сумах, о котором мне рассказывал Марлин, – обширный запас болотной воды, который насыщал все мхи, и радовал их корни, и питал и вскармливал всех тех, кто любил болото; это благодаря ему человек ступал по болоту неуверенно и вынужден был приходить туда как чужак. А вода все прибывала и прибывала, ибо вытекала из болота одна только маленькая речушка, но в последние три месяца лило ливмя – как никогда прежде. На закате налетел шквал сильнее всех прочих; слышно было, как он несется над вереском; когда же он столкнулся с нами, к нему буквально привалиться можно было. Солнце село, и тут же резко похолодало.

– Миссис Марлин, вам домой пора, – сказал я и взял старуху за руку.

Но она меня не слышала и прикосновения моего, по-видимому, даже не почувствовала.

– Ты пришел, ты пришел, о великий странник, – восклицала она. – А ты все тот же! Гость с древних обледенелых вершин. – И она неистово замахала свободной рукой в сторону севера.

А затем подняла глаза к тучам: они стремительно летели по небу, еще более низкие, еще более темные.

– И вы тоже, благородные призраки, короли неба, гордые гонцы. И вы тоже. Добро вам пожаловать!

– Вам пора домой, – настойчиво повторил я, крепче сжимая ее руку.

Может, она меня и услышала; может, даже заговорила со мною, да только на меня она не глядела.

– Чу! Они пришли, – возгласила миссис Марлин.

И всю ночь, пока ярилась и бушевала гроза, старуха строила планы вместе с теми незримыми сущностями, что словно бы роились вокруг нее – кем бы уж они ни были. А планы ее сводились к проклятиям.

– Сходитесь против них, – выкрикивала она, бурно размахивая руками: я буквально повисал на ее локте всем своим весом, но она этой тяжести словно не замечала. – Сходитесь против них, о древний ветер и стихии грозы!

Внезапно она опустилась на колени прямо в размокшие корни ситника, простерла руки вниз, высвободившись из моей хватки так же резко, как обратилась к земле, и заговорила с болотом.

– О древняя топь, – воззвала она, – о прекрасная и вечная, пробудись ныне ото сна!

Ливень немилосердно бичевал озерца и стекал каплями со всего, что только было вокруг твердого и прочного; а вместе с ливнем стремительно надвигалась ночь. В небе мелькнула звезда, и я понял, что стемнело не из-за проливного дождя – ночь в самом деле наступила. Звезду быстро затянули тучи, и других я той ночью не видел. Ничего, кроме дождя, и тьмы, и торжествующих воплей ветра, как будто какая-то победоносная держава оплакивала своих врагов.

Нежно и ласково разговаривала миссис Марлин с болотом, склоняясь над мхами, тихонько что-то нашептывала и мягко упрашивала, но что именно она говорила, я не знаю – она перешла на язык, по всей видимости еще древнее ирландского, который я от нее прежде слышал лишь единожды, и уж конечно сейчас на нем уже никто не изъясняется. А пока она там стояла на коленях, я подумал, что смогу накинуть на нее свой плащ; я попытался было, но ветер вырвал его у меня из рук и швырнул в ночь, и больше я его не видел. А миссис Марлин все толковала с болотом, и дела ей не было ни до дождя, ни до меня. «Аларатон ахайали тарни экбататон» – я до сих пор помню эти несколько слов, хотя понятия не имел, что они значат и какой это язык.

Гроза бушевала и ярилась, в ночи становилось холоднее и холоднее, как будто с каждым шквалом, налетавшим с севера, погода все ухудшалась. К полуночи у меня уже зуб на зуб не попадал. Я не мог бросить миссис Марлин – но и увести ее не получалось. Вероятно, мой голос тонул в шуме и грохоте бури, но странно было, что она не ощущала моих пальцев на своем предплечье и не обращала на меня никакого внимания, когда я пытался поднять ее с колен, но простирала руки к тростникам, как будто и впрямь находилась в высокородном обществе, где ни она, ни все прочие не замечали простых смертных. Радостно, с распростертыми объятиями встречала она каждый резкий шквал, что окатывал меня ледяным душем, так что мокрая одежда липла к коже. Уж не бессмертна ли она, мелькнула у меня шальная мысль, – раз до сих пор жива, а я к полуночи уже призадумался, дотяну ли до утра – несмотря на свою молодость. В полночь я решил, что буря достигла наивысшей точки: мне просто казалось, что хуже уже и быть не может. Ветер больше не ревел, но шквалы его бухали как орудийные залпы. Внезапно почудилось, что он дует во всех направлениях сразу, а ливень хлынул еще сильнее. На самом-то деле ветер изменился – описал круг и теперь дул с запада, и какие бы грозы ни блуждали той ночью над Атлантикой, оттуда их пригнало к острову вместе со всеми дождями. Я слышал, как старуха неистово их приветствует, и знал, что она еще жива, пусть не мог ни разобрать слов, ни даже понять, что это за язык. И тут вспыхнули яркие огни, огни, о которых я читал, но наяву никогда не видел, – блуждающие огоньки над омутами: жутко смотрелись они той бурной ночью, но еще жутче было слышать, как старуха нежно с ними воркует и приветствует одного за другим, насколько я мог судить по интонации слов, расслышать которые мне не удавалось. К тому времени я так замерз, что уже не тянул ее за руку и больше не удивлялся, что она не ощущает моего прикосновения, – я и сам его не ощущал – ни ее предплечья, ни кончиков собственных пальцев. А могучие шквалы все громыхали, а старуха все кивала и кивала огонькам, прилетевшим вместе с западным ветром, и, сдается мне, с ними беседовала. Она, похоже, уже перестала неистово взывать к грозе и исступленно ее приветствовать; казалось, миссис Марлин осталась удовлетворена результатами трудов своих и гордо возвещала о содеянном тем, перед кем была в долгу. Но я различал только ее профиль и победоносно кивающую голову; только по этим кивкам я и понимал, что в черной бесформенной фигуре, скорчившейся среди тростников, еще теплится жизнь.

А ночь все лютовала и буйствовала, но холод старуху не брал: наоборот, она словно бы черпала силу в неистовстве стихий, которые и поддерживали биение ее пульса.

Наверное, это была самая долгая ночь в моей жизни. Я смотрел в ту же сторону, что и миссис Марлин, то есть на запад: припав к земле, она подалась вперед, навстречу буре и косым струям дождя. Наконец я увидел, как тучи на западе посветлели, и понял, что позади меня полыхает рассвет. Я медленно обернулся – руки и ноги с трудом меня слушались; едва устояв под мощными порывами ветра, я увидел в восточном небе яростные всполохи огня и золота. А миссис Марлин все сидела, скорчившись, в тростниках и, по-видимому, все говорила, не умолкая; и унимать поток проклятий не собиралась – не больше, чем готов был присмиреть бешеный ветер. Но позже и она, и ураган словно бы утихомирились одновременно, ибо старуха, пошатываясь, поднялась с колен, и воцарилось затишье; и после того, как унеслись последние тучи, небо засияло ясной голубизной.

Тогда миссис Марлин наконец-то позволила себя увести, но странное молчание овладело ею; она шла, но будто бы расслабившись и наслаждаясь отдыхом, а ведь когда она несколько часов подряд недвижно стояла стоймя или опустившись на колени, она казалась сгустком мощнейшей силы, которая, по-видимому, накапливалась годами. Вот только глаза ее ярко сверкали – словно при воспоминании, которым она вправе гордиться. Старуха едва волочила ноги и, верно, говорить тоже не могла; лишь с величайшим трудом я наконец довел ее до края болота и помог спуститься с уступа на уступ вниз по торфяному откосу.

Мало что остается мне рассказать про тот день, который, из всех прожитых мною дней, врезался мне в память отчетливее прочих. Тишь и покой объяли мир. Не всколыхнулось ни ветерка, ни один листок не дрогнул в ивах; а когда в доме у миссис Марлин снова затеплили очаг, дым потянулся вверх прямым, как сосновый ствол, столпом, теряясь в искристой синеве безветренного неба, которое наконец-то покончило с дождем. Я оставил миссис Марлин в ее комнате, и старший мастер отвел меня в один из бараков и дал переодеться. Бараки выстояли, и фабрика тоже, но все, что валялось снаружи, даже легкие доски, унесло как соломинки.

– Ну и ночка выдалась – в жизни такой не видывал, – промолвил старший мастер.

Доктор Рори рыскал после бури по окрестностям аки волк после битвы – выискивал, не переломал ли кто руки-ноги. Завидев, что он направляется к баракам, я объяснил ему, что там пострадавших нет, и попросил зайти осмотреть миссис Марлин: с самого рассвета она не произнесла ни слова, и я не знал, как сказалась на ней пережитая ночь. Доктор Рори пошел, а я допил чай, которого, в сущности, не заслуживал, учитывая, как сильно я ненавидел синдикат вместе с его прожектом, на который и работали все эти люди. Но после восхитительной чашки чая я решил, что отнесусь к разорению столь любимых мною диких земель чуть более снисходительно. Затем я вернулся в дом к миссис Марлин. И обнаружил, что она, в отличие от меня, не переоделась в сухое, но сразу легла в постель. Казалось бы, это вполне естественно; и однако ж я сразу встревожился, ведь такие семижильные, несгибаемые упрямцы, как миссис Марлин, днем в постель не ложатся – разве только для того, чтобы помереть. Да и выражение лица доктора не оставляло места надежде.

– Она совсем плоха? – тихо спросил я; казалось, она меня не слышит, да и не видит.

– Она ведь всю ночь провела на болоте? – спросил доктор.

– Да, – подтвердил я. – Мне не удалось ее увести.

И доктор не проронил больше ни слова.

Он сидел у ее изголовья; глаза старухи были широко открыты, но смотрели безучастно и отражались в них дали, нам недоступные. Миссис Марлин лежала в постели, доктор дежурил рядом, а я стоял тут же, неподвижен и нем под стать им обоим; не знаю, сколько времени прошло, пока все трое молчали. Мне словно бы помнится отзвук сокрушительной поступи Времени – но это просто ее старые шумные часы отсчитывали секунды. И тут старуха заговорила.

– Болото идет, – сказала она.

– Да-да, – успокаивающе пробормотал доктор.

– Болото идет, – повторила миссис Марлин.

– Да-да, – откликнулся доктор.

И внезапно голос ее зазвучал молодо и звонко, как когда-то, много лет назад, когда за ней ухаживал отец Марлина.

– Болото идет, – проговорила она.

И тут в голову мне пришла престранная мысль. Что, если это правда? Что, если вся эта пустошь – царство мхов, камышей и воды – стронулась с места? Что, если старуха не бредит и болото действительно надвигается на нас? Ведь все, что говорили Марлины, звучало настолько дико и странно, что трудно было понять, где тут правда, а где вымысел. Под влиянием этой бредовой мысли я вышел из дома. Уже в дверях я услышал, как она со всей отчетливостью произнесла:

– Томми…

Я успел как раз вовремя: на моих глазах подрытый рабочими откос взбугрился и пошел складками. В слоях вдоль среза залежи я видел волнообразные извивы, возникшие древле в результате подземных толчков, но то была лишь легкая рябь. Сейчас торфяник выгибался дугой, вспучивался невысокими холмами – и холмы эти внезапно двинулись в нашу сторону. Все болото пришло в движение. Под тяжестью дождевой воды, накопившейся за многие годы и за последние три месяца, болото надвигалось, затапливая низину и вздымаясь все выше и выше. Насколько я мог видеть, и слева, и справа оно зыбилось и шло волнами. Я застыл на месте, глядя во все глаза, а затем опрометью кинулся в дом.

– Она права, – закричал я.

– Она мертва, – промолвил доктор.

– У нас есть две минуты на то, чтоб спастись бегством, – заявил я.

Наконец-то он понял. Поди не пойми, в этаком гуле и грохоте! Ибо болото наступало с ревом, словно морской прилив. Мы оба выбежали за дверь, и я увидел, что две минуты – это изрядное преувеличение; у нас и одной-то нет. В первый раз я слишком задержался, засмотревшись на происходящее. Доктор Рори бросил один-единственный взгляд на ожившее болото – и кинулся к рабочим, которые, выскочив из бараков, замерли с открытыми ртами.

– Это правда, – закричал доктор. – Такое возможно.

Ибо он знал о болотах не меньше любого другого; знал и то, что болото способно перемещаться, даже если никогда не видел этого своими глазами. Он заставил людей взять ноги в руки и остановил всех тех, кто побежал было обратно к баракам, чтобы забрать свои пожитки.

– А как же миссис Марлин? – крикнул я ему.

Но доктору Рори было не до меня: он спасал людей, которые замешкались, не веря глазам своим.

– Пусть болото само хоронит своих ведьм, – отозвался он.

Гул звучал еще громче прибоя – он походил на грохот водопада. Болото неумолимо надвигалось, кипя и бурля; доктор Рори едва успел убрать рабочих с его пути. Болото погребло под собою низину, погребло под собою бараки, почти на милю откатило колесо, которое еще недавно установили в речушке, чтобы привести в действие машины; и с ревом наступало все дальше под тяжестью всей этой массы воды позади него, и новая дорога, что некогда была борином, вся ушла под торфяник на глубину восьми футов, когда болото наконец остановилось. С Ирландским торфоперерабатывающим синдикатом было покончено навсегда.