Я поспешил обратно к дороге – к утраченному борину: я тревожился за Райана, не зная, что он выкинет с появлением ведьмы. Райан уже развернул двуколку от Лисроны, взял в руки поводья и то и дело пугливо оглядывался через плечо на болото. Старая кляча, что по пути сюда якобы с ног валилась от усталости, от Лисроны пошла быстрой рысью; и пока мы не преодолели полпути до Клонру, всякий раз, как я оборачивался назад, я по-прежнему различал зловещую темную фигуру, что бродила по откосу над бараками; Райан ее тоже то и дело видел, притом что меньше всего того хотел, – но не озираться не мог. Вокруг нас мягко сгущался ирландский вечер, так хорошо мне знакомый; Райан поежился; а я черпал странную надежду в сумеречных оттенках, тенях и проблесках. Райан снова стал самим собой не раньше, чем мы доехали до Клонру. Там мы узнали, что доктор Рори уже вернулся, и я зашел к нему на чашку чая.

– Что станется с Лисроной? – спросил я за чаем.

Доктор Рори молчал, как будто пытаясь что-то вспомнить. И наконец сказал:

– Нет смысла рассказывать вам то, что я знаю. Все эти годы я изучал сугубо научные материи, и что толку притворяться, будто я в курсе происходящего, как был когда-то. Редкий человек сведущ в науке и одновременно в таких вещах, которые были известны еще до прихода науки. Знавал я некогда одного парня, который разбирался и в том и в другом, да только у него в результате ум за разум зашел, и в конце концов беднягу признали душевнобольным. Если там, на болотах, происходит что-то такое, о чем в книгах не пишут, вам стоит спросить кого-то, кто не напрягал мозги за чтением, ведь в книгах много всего такого, чего непросто понять или принять на веру. Это все равно что попытаться выпить Ниагару. А я за последние несколько лет пришел к мысли о том, что ничегошеньки не понимаю. Так что меня не спрашивайте.

И однако ж я видел, что у доктора Рори есть что-то на уме, о чем он мне не скажет, потому что это противоречит всем его ученым изысканиям, а отрицать их – то же, что отрицать и его профессию, и все его многолетние усердные труды в Клонру.

– Сумеет ли миссис Марлин спасти болото? – выпалил я.

– Ах, да откуда ж мне знать? – вздохнул доктор Рори. – Откуда мне знать-то?

– Вы много знаете, – возразил я.

– Ничегошеньки-то я не знаю, – отвечал он.

До чего странно думать, оглядываясь назад сквозь годы, что тень, нависавшая над дальней окраиной Клонру, – неуютное ощущение, не дававшее людям пройти по дороге на Лисрону хоть ярд, – была единственной надеждой, озарявшей для меня те дни. Если местные жители боялись только миссис Марлин, значит она и впрямь сумеет спасти болото. По крайней мере, именно так казалось мне в сумерках, пока мы ехали прочь от Клонру; но не думаю, что чувство это сохранилось надолго: Здравый Смысл, выступая на стороне докторских ученых книг, твердил: «Да ни на что она не способна».

То были тревожные дни, и думается мне, те, чьи струны сердца знают глубокую любовь к какой-либо почве, поймут, что я почувствовал, когда увидел, как заросшие ивняком земли вокруг дома Марлинов уже загромождены бараками и машинами, и тамошние чары развеялись, и угроза, нависшая над болотом, подступает все ближе и ближе. Меня поймут, потому что у нас у всех есть нечто общее с дубами – нам нужна почва, которую можно любить, и хотя мы способны уезжать от нее на далекие расстояния и годами жить в городах, однако с сердцами нашими все иначе; они глубоко пускают корни в эту почву и сохнут и чахнут, если их пересадить на другое место.

Я снова поехал в Лисрону – верхом на гунтере, чтобы лишний раз не тащить туда беднягу Райана против его воли. В Клонру я опять отметил, что все тамошние жители упрямо не глядят в направлении Лисроны, и, перебросившись несколькими словами с местными, понял – по тому, что скорее подразумевалось, нежели говорилось прямым текстом, – жители деревни не только страшатся саму миссис Марлин, но опасаются знакомиться и общаться с рабочими на стройке; не потому, что чужакам объявили бойкот, но потому, что местные боятся: с приезжими того гляди случится что-то недоброе – и хотят остаться в стороне. На что способны проклятия миссис Марлин? – спрашивал я. На что вообще способны проклятия? И ответ всегда был один и тот же: «Откуда мне знать?» Или какой-нибудь его вариант, с помощью которого эти люди хранили свой секрет. Осмелюсь предположить, в Лондоне, если спросить у банковского клерка, какой денежной массой располагает банк, столкнешься с такими же увертками и отговорками.

Выехав из Клонру, я снова обнаружил, что дорога совершенно пустынна и в полях – никого: ни единой живой души не встретил я между деревней и Лисроной до тех пор, пока не завидел рабочих синдиката.

Я опять отыскал старшего мастера и спросил его напрямую, что именно собираются делать с болотом. Он велел одному из рабочих подержать моего коня, прошелся со мной вдоль среза залежи, где торфяник отвесно поднимался над полями вокруг дома миссис Марлин, и показал мне, где тянется более темный слой, под бурым, и шафрановым, и охряным слоями, и объяснил мне, что его-то вынимать и будут, а потом по всему болоту во всех направлениях пробурят шахты, чтобы освоить как можно больше месторождений – ведь синдикату требуется только самый черный слой, который залегает под всеми остальными и уже уплотнился под тяжестью болота за десятки веков. Его-то и спрессуют в брикеты с помощью машин.

Против этого плана словно бы вопиял вереск на мили и мили вокруг – вереск в самом расцвете своей красоты, отраженный в бессчетных озерцах, но – увы! – взывал он лишь к фантазии, разве что красота эта так вдохновила миссис Марлин, что вереск заговорил ее голосом, который сейчас звонко разносился в вечерних сумерках, ведь в этот самый час старуха расхаживала взад и вперед по краю болота и проклинала Ирландский торфоперерабатывающий синдикат. В первые минуты я немного устыдился, что докучаю старшему мастеру, который так предупредительно ко мне отнесся; затем я отвернулся, окинул взглядом чудный вереск, и проклятия миссис Марлин нашли в моем сердце самый живой отклик.

На обратном пути, проходя мимо фабрики, мастер попытался было объяснить мне, как прессуют и брикетируют торф, или, по-нашему, турф, но меня заботило только то, какой вред будет нанесен болоту, и я спросил, как глубоко они собираются разрабатывать залежь.

– На несколько футов, – сказал он. – Или даже ярдов, если доберемся до особенно богатого пласта.

– Но ведь срез тогда, чего доброго, обвалится? – спросил я.

– А мы его деревянными подпорками укрепим, – объяснил он. – Очень просто.

– По всей длине? – уточнил я.

– Да, конечно, – подтвердил он. – Вон, деревьев-то тут полным-полно.

Значит, все эти ивы тоже обречены; а скорее всего, и далекие купы сосен – вехи обжитого человеческого жилья: сосны кольцом обступили одинокие домишки, помогая им оградить человека от диких, обдуваемых всеми ветрами пространств неукрощенного вереска.

– А еще мы выкопаем целую сеть каналов по всему болоту, сэр, – продолжал мастер, – и станем разрабатывать торфяник по обе их стороны. Этот наш черный слой добывается на семнадцати футах.

Вот так они и вырвут из болота душу, как выразился мой своеобразный приятель, вырвут вместе с потрохами. Я в отчаянии спросил, когда они намерены приступать.

– Думаю, полдюжины больших каналов еще до Рождества выроем, – улыбнулся мастер. И, словно этого было недостаточно, добавил: – А уже в начале будущего года каналы через все болото протянутся, из конца в конец.

В этот момент мое ирландское сердце горько пожалело о том, чему научило меня английское образование: зачем я помешал человеку в длинном черном пальто убить этих людей! Ну да что сделано, то сделано; говорить с мастером мне было больше не о чем; я сел в седло и удрученно поехал прочь.

Но к кому мне было податься? Уж всяко не к человеку, который обещал помочь мне. Лучше бы я предоставил ему свободу действий, когда он впервые предложил то, что предложил. Отправиться к нему сейчас – это чистой воды убийство. К доктору я тоже обратиться не мог, он ведь настаивал, что ничего не знает. Оставалась только Лора.

Так что на следующий же день я поехал в Клохнакуррер, и почаевничал с миссис Лэнли, и рассказал Лоре, что с болотом все кончено. А пока я рассказывал, мы прогуливались в густом аромате лип, сквозь бессчетные листья просачивался солнечный свет, в цветах гудел ликующий хор пчел, и мои прискорбные новости казались тем печальнее на фоне великолепного буйства лета. Но Лора упрямо не соглашалась с тем, что земля, которую я так сильно любил, обречена.

– Есть же еще миссис Марлин, – твердила она.

– Она ничего не может сделать, – печально отвечал я.

– Но она же обещала, – настаивала Лора.

– Кому? – горько бросил я.

– Ну, этим, – напомнила Лора.

Действительно, я рассказывал Лоре о том, как миссис Марлин заключила договор с теми ведомыми только ей одной сущностями, которые якобы носятся на крыльях ветра над болотом.

– Да она ни на что не способна, – повторил я, упорно цепляясь за свою меланхолию, словно от нее был хоть какой-то прок.

– А давайте ее саму спросим, – предложила Лора.

И мы договорились как-нибудь на неделе съездить повидаться с миссис Марлин, и надежда вновь воспрянула во мне благодаря Лориной вере в могущество Ведуньи.

И вот в условленный день Лора заехала за мной вечером в двухколесном экипаже – догкарте, как мы их называли; она правила сама, а кучер сидел позади. Я до сих пор помню охвативший меня беспричинный восторг, даже притом что во мне больше не отзываются сами чувства, некогда составлявшие единое целое со счастьем. Ну да из сумерек не разглядишь ни ослепительно-яркое сияние, ни черным-черные тени юности. Я радовался обществу Лоры, радовался яркому солнцу раннего августа в один из последних погожих дней этого до сей поры великолепного лета; меня вдохновляла надежда на помощь миссис Марлин, воскресшая благодаря Лориной поддержке, пусть мне и казалось, что это – последняя из моих надежд, все равно что последний план осажденных, когда в воздухе уже ощущается горький привкус поражения.

– Мы и доктора навестим, – предложила Лора. – Похоже, он что-то знает – судя по вашему описанию.

– Он ничего нам не скажет, – сказал я ей.

– Ну нет так нет, – отозвалась Лора.

Так что мы заехали к доктору Рори и застали его дома. И сдается мне, он уже готов был сказать Лоре то, чего упорно не хотел говорить мне, – когда Лора спросила его, может ли что-нибудь спасти болото. Но сказал он в итоге только вот что:

– Если в том, что я изучал целых пятнадцать лет, есть хоть зерно истины, значит старуха сошла с ума; а если по болоту и впрямь рыщут какие-то силы и она способна их призвать, тогда, выходит, все мои познания – это не более чем один-единственный камешек на берегу вековечного моря.

– Что ж, Чарли, боюсь, она и впрямь сумасшедшая, – обронила Лора.

– Совсем мелкий камешек, если на то пошло, – добавил доктор. – И я не готов назвать ее сумасшедшей.

Мы покатили дальше; люди, что попадались нам в Клонру, хотя и снимали шапки перед Лорой, молчали и провожали нас странными взглядами, видя, в каком направлении мы поехали. Больше мы не встречали ни мужчин, ни женщин, пока впереди не показалась стройка: рабочие расхаживали между недавно привезенных громадных колес и стержней, которые выглядели как скелеты каких-то чудищ, не имеющих вообще никакого отношения к животному царству. Думается мне, это зрелище Лору глубоко опечалило, но она ничего не сказала; оставив двуколку на кучера, мы пошли прямиком в дом к миссис Марлин. Невзирая на все чудовищные перемены вокруг нас, длинная полутемная комната с окнами в каждом ее конце и огромным очагом выглядела так же, как всегда, как будто я снова приехал на болото пострелять гусей. Миссис Марлин сидела у очага – она, вероятно, поддерживала в нем огонь все лето, борясь с болотной сыростью.

– Я тут к вам в гости мисс Лэнли привез, – сказал я.

Хозяйка поздоровалась с Лорой и пододвинула ей стул.

Наконец-то я мог говорить прямо, без обиняков и уверток, ведь миссис Марлин любила болото еще более яростной любовью, нежели даже я, и не было нужды замалчивать горе, так давно меня тяготившее.

– Они губят болото, миссис Марлин, – сказал я.

Глаза ее полыхнули яростью – и в диком этом взгляде мне словно бы померещилась лукавая искорка.

– Мечтать не вредно, – фыркнула она.

– А у них получится? – спросил я.

– Нет на то воли болота, и северного ветра, и грозы, – отвечала она.

Пока что ничего не узнал я о судьбе великолепного вереска, и Лора сидела, не говоря ни слова.

– Вы ведь не нарушите договора с теми, о ком вы мне рассказывали? – спросил я.

Старуха вскочила со стула и выпрямилась во весь рост, высокая и статная, как те самые королевы, о которых грезил Марлин. Глаза ее метали пламя.

– Не нарушу ли я договора? – воскликнула она. – Я ж поклялась турфом и вереском, а они поклялись яблоневым цветом и сумерками. Не нарушу ли я договора с теми, что помогли моему сыну и перевезли его на восьмивесельной ладье через море, а ведь они все до одной – королевы? Сдержали ли они свою клятву яблоневым цветом и сумерками? А разве ирландский вереск и ирландский турф не стóят святынь Страны Вечной Молодости? Не нарушу ли я договора? Ни за что, пока стоит Ирландия. И что скажу я ночами, когда они скользят над болотом; и что скажу я Томми, если я поклялась клятвой королевам Запада и не сумела сдержать данной клятвы?

А Лора по-прежнему молчала.

– Да, я знаю, что клятву вы сдержите, – промолвил я.

– Разве в Тир-нан-Оге дают клятвы, чтобы их нарушить? – вопросила миссис Марлин.

Она по-прежнему стояла передо мною, выпрямившись во весь рост.

– Нет, – отозвался я.

– Стало быть, и в Ирландии клятву держать умеют, – отрезала она.

Постепенно старуха успокоилась и снова опустилась на стул, а я, в сущности, так ничего и не узнал.

– Они начнут рыть каналы через болото еще до Рождества, – пожаловался я.

Старуха улыбнулась и покачала головой; и все качала и качала, и на лице у нее все играла улыбка.

– Миссис Марлин, – сказал я, – я люблю болото так же сильно, как вы.

– Это сердце Ирландии, – отвечала она.

– Когда вы его спасете? – спросил я.

Она уже не злилась – она ответила так обыденно, словно делилась со мной своими планами:

– Мне нужно дождаться своих союзников; пока со мной только один.

Тут мне на выручку пришла Лора.

– А союзники у вас могущественные? – спросила она.

– Исполины земные, – отозвалась миссис Марлин. – Болото, и северный ветер, и гроза.

– Так что вы предпримете? – спросил я.

– Дождусь тех, которые еще не подоспели.

Она, конечно же, имела в виду северный ветер и грозу; но я понимал, что расспрашиваю ее слишком в лоб и что больше она мне ничего не скажет. Так что я встал со стула, лелея в груди смутную надежду, и мы распрощались с хозяйкой.

Помню, по дороге домой выдался роскошный закат; бессчетные армии с развевающимися стягами и невиданные чудища шествовали по небу из края в край под сенью удивительных гор. Всю ту ночь лил дождь, и весь следующий день тоже; и ночью следующего дня ливень почти не прекращался.