Вскоре после этого я вернулся в Итон, к безмолвным старинным зданиям, красному боярышнику и каштанам, ну и к ивам, которые мучительно напоминали мне те словно бы зачарованные земли, оказавшиеся под угрозой Прогресса. Не знаю, много ли я выучил в том семестре; сдается мне, что ничего – хотя, может, какие-то слова и застряли у меня в памяти помимо моей воли; но все это время на сердце у меня лежала тень машин, омрачавшая Лисрону. «Рассеян, витает в облаках», – говорилось в одном из отчетов о моей успеваемости; да только грезы эти были мне не в радость. Что должен почувствовать горожанин, любящий свой город, когда узнает, что фермеры с плугами угрожают его мостовым и тротуарам и собираются снести высокие здания? Каково это – страшиться, что там, где ходили автобусы, вырастет репа? – вот то же самое чувствовал и я, страшась за Лисрону. Одна-единственная надежда поддерживала меня в этой безысходной беде – я надеялся на миссис Марлин. Я отказался от помощи моего приятеля в длинном черном пальто. Не следовало ли мне также отказаться и от помощи Ведуньи? Но ведь там, где речь шла о болоте, я был бессилен как заручиться ее помощью, так и ее отвергнуть. Миссис Марлин любила болото еще более люто и яростно, чем я, и, если уж она встала на его защиту, я бы не сумел заставить ее отказаться от задуманного – не больше, чем повернуть вспять северный ветер, когда он проносился над болотом зимой. И однако ж что она сможет поделать-то? А мне и поговорить по душам было не с кем. Священник в Слау, которому я обычно исповедовался, был англичанином и в колдовстве ничего не смыслил – просто предостерегал меня противу колдовства, как велел ему долг. Многие преподаватели готовы были сочувственно выслушать ученика, пришедшего поделиться своими горестями и трудностями, но как мог я объяснить, что у меня сердце разрывается оттого, что ирландское торфяное болото начнут разрабатывать на коммерческой основе, к слову сказать, исправно выплачивая мне ренту, и что моя единственная надежда – это ведьминское проклятье? Я пытался заговаривать на эту тему кое с кем из приятелей, но они, похоже, про ведьм слыхом не слыхивали. Почему – я до сих пор не знаю, ведь отцы их в большинстве своем были мировыми судьями, и наверняка все они клялись искоренять колдовство – любой судья приносит такую клятву. Однако ж попытки мои пропали втуне: я не нашел и не встретил понимания, не говоря уж о сочувствии.
А потом в один прекрасный день пришло письмо от Лоры; в нем рассказывалось про миссис Марлин. Лора знала, что я непрестанно думаю о судьбе болота и надеюсь на проклятия миссис Марлин – пусть надежда эта и зыбкая, так другой-то нет. Никто другой болото спасать не станет; даже благословенные святые мне тут не помогут, ведь кому и знать, как не им, что по краю именно таких болот, как наше, и, более того, там, и только там, сохраняется и процветает та ересь, что заставляет людей на молитве обращаться к западу и задумываться о юности и лучезарных сумерках вместо райского блаженства, и молиться тем, о ком даже думать нельзя, если уповаешь на спасение души. Лора, конечно же, знала, что мне не с кем поделиться одолевающими меня мыслями; знала, как я порадуюсь такого рода новостям. Сдается мне, Лора знала все на свете – кроме разве орфографии. Я по сей день храню все ее письма и замечаю свежим взглядом – теперь, когда их заново просматриваю, пытаясь выудить с их страниц мои былые настроения и давние воспоминания: да, в правописании она была не сильна. В письме говорилось: «Она ходит туда-сюда по краю болота. Каждый вечер поднимается на откос. Черным-черна, говорят. Один из рабочих мне так и сказал: „черным-черна, жуть просто“. Но чего и ждать – в ее-то платье, на фоне неба, в вечернем свете. Хотя, может, он имел в виду выражение ее лица. У нее же такие красивые темные глаза. „Красивые“ – не совсем то слово, но вы понимаете, о чем я. А уж если вспыхнут, то покажется, будто гроза бушует. Англичане над ней смеются, а вот те, кто родом из Клонру, – они все ушли. Боюсь, бедненького болота это не спасет; из Англии привезли еще рабочих на следующем же пароме, так что работы только на день и встали. Но я подумала, вам приятно будет узнать, что она хоть что-то да сделала. Удачи ей; мне бы так хотелось, чтобы она все-таки спасла доброе старое болото! Но не знаю как. Похоже, проклятья ее срабатывают только на жителей Клонру. Англичане их не понимают».
В письме было много чего еще, и завершалось все фразой: «Вы, верно, уже в шестом классе»[21]; это все равно как написать сельскому викарию: «Вы, верно, уже епископ». Оригинал письма я не показываю тем, кто, чего доброго, лишь посмеется своеобразию Лориного правописания, некогда для меня почти священного, так что здесь я орфографию подправил, хотя мне-то больше нравилось, как было.
Я написал Лоре, поблагодарил ее за письмо и попросил приглядывать, как там дела в Лисроне, и держать меня в курсе происходящего. Через неделю мне пришел ответ: Лора рассказывала про колесо ниже плотины на реке, и про фабрику, и про бараки; но по тому, как она писала, я понял, что в действительности все еще хуже.
Скорби изгнания редко затягиваются на всю жизнь, а даже если и затягиваются, человек все равно сохраняет в сердце образ родного дома; но я так и не смог убрать из памятной мне картины самой любимой моей части Ирландии темную кляксу машин, которую знание наглядно добавило в воспоминания. И однажды, когда я, как всегда, изнывал под бременем заботы, пришло очередное письмо от Лоры. «От Лисроны теперь люди держатся подальше, – рассказывала она. – Все боятся миссис Марлин. Англичане работают, но местные их сторонятся. Из Клонру стараются со стороны Лисроны лишний раз не выходить. А с болотом, боюсь, все кончено».
Невзирая на последнюю неутешительную фразу, письмо меня подбодрило: ничего нового она мне не сообщила, в то время как все остальное укрепило мою единственную надежду – смутное чувство, слишком безумное, чтобы облекать его в слова и подпитывать дружеским сочувствием: вопреки всему, я надеялся, что миссис Марлин каким-то образом выполнит договор, якобы заключенный с теми, что, по ее словам, помогли ее сыну отправиться на запад, и, как ни странно, верил, будто ее проклятия способны – это в наши-то дни, на исходе девятнадцатого века! – одержать победу в борьбе с мощью машин. По крайней мере, Ведунья продолжала упорствовать.
Так потихоньку-полегоньку прошел летний семестр – и три солнечных месяца словно бы унесла река Темза, которая неспешно катила свои воды через поля и могла бы научить меня тому, что все преходяще – все течет, все меняется; да только истину эту я не усвоил и по сей день, и всякий раз она обрушивается на меня словно гром с ясного неба.