У меня отлегло от сердца: синдикатским рабочим больше ничего не угрожало, ибо я знал, что мой демон-хранитель, как я окрестил про себя своего приятеля в черном пальто, с которым расстался на опушке леса в сумерках, не посмеет никого убить под угрозой проклятий Ведуньи. Но былая тревога вновь легла мне на душу удвоенной тяжестью – рок, нависший над болотом, и безмятежными землями под сенью протяженных черных откосов, и тамошними прекрасными ивами. Меня не слишком-то утешало, что рабочие спасены. Мне-то что до них? Поощрять, дозволять или провоцировать смертоубийство нельзя: благое влияние цивилизации, за столько-то веков утвердившееся в нашем старом усадебном доме Хай-Гаута, по-видимому, внушило эту истину и мне, даже без помощи Итона; и обычный здравый смысл подсказывал то же самое. Но сердце мое, не подчинявшееся здравому смыслу, было отдано тростнику и вереску, и поникающим ивам, угрюмым и жутким зимой, словно древние пророки, предрекающие бурю, а сейчас радостным и сияющим, как будто с ветвей их изливалось золотисто-зеленое пламя. Никакие доктрины не могли заставить меня проникнуться к этим чужакам так, как я любил эту дикую землю, и все горе, на которое только способен мальчишка, омрачало теперь мою душу, когда я думал о том, что торфяник частично осквернят, а частично срежут подчистую. Я гадал про себя, какие озерца пощадят и какие именно знакомые мне полосы вереска или мха, и горько размышлял о том, что, пощадят их или нет, но шум, и толпы людей, и мусор испортят все что можно. Мысли мои обратились к Лоре, подсказывая: вот она-то, верно, сумеет мне помочь. Но старый занудливый Здравый Смысл возражал: «Она-то как сможет спасти болото?» Так в голове у меня проносились тысячи противоречивых мыслей, отрицая друг друга и в сумме, по-видимому, сводясь к нулю.
На следующий день после того, как я вернулся от миссис Марлин, я снова отправился в Клохнакуррер, спросить, когда начнется охота на лисят: я подумывал прикупить еще одного коня, чтобы поохотиться всласть до конца летних каникул. Май только начался, а на лисят охотились в августе, так что может показаться, будто расспрашивать я вздумал, мягко говоря, рановато, да так оно и было, но я робел приезжать туда безо всякого повода, а чем больше робел, тем глупее звучали мои оправдания. В доме, за чаем, я о Марлине не упомянул ни словом. Только когда мы с Лорой снова вышли прогуляться в мягком рассеянном свете, что словно бы вечно мерцал над Клохнакуррером среди бессчетных листьев, я рассказал ей, что Марлин ушел в Тир-нан-Ог. В доме я ни за что бы такого не сказал. Кто-нибудь непременно возразил бы: «А я слыхал, он в болоте утоп». А я не смог бы этого отрицать – не больше, чем оконное стекло способно сопротивляться камню; и при этих словах весь Тир-нан-Ог разбился бы вдребезги. И это правильно, что разбился бы. Да-да, правильно. В нашей религии Тир-нан-Ог не предусмотрен; в житиях святых о нем не упоминается; более того, о нем сознательно умалчивают. Нет никаких сомнений в том, что он смертельно опасен. Тут месье Альфонс потешается над самой идеей о том, что Тир-нан-Ог таит в себе опасность; и он не единственный, кого разбирает смех, стоит мне только упомянуть об этой стране; однако ж людям, живущим в умеренном климате, легко насмехаться над губительными льдами в Арктике или над хищными львами во тьме африканской ночи; и любой, чья фантазия когда-либо устремлялась на запад от Ирландии, отлично знает, как знал и я, что смертельная опасность угрожает его христианской душе. В тот день, под сенью деревьев в Клохнакуррере, я завел речь (возможно, что и в последний раз) о роковом Тир-нан-Оге. Я говорил о нем так, словно эта земля, а вовсе не Небеса – законный удел надежд наших, и как будто Марлин уже прогуливался по садам, на которые уповала его еретическая фантазия, и только и ждал нас с Лорой, чтобы поприветствовать нас улыбкой юности на губах и светом юности в глазах; и сиять глазам его, неизменно юным и улыбчивым, пока не угаснут древнейшие звезды. А Лора, родная душа, меня не одергивала, хотя и стоило бы; мы с нею беседовали о тамошнем яблоневом цвете, мерцающем по весне, и о наливных золотых и румяных осенних яблоках, сияющих на той же ветке; и о радуге, что проблескивает то среди цветов, то среди яблок, – той самой радуге, что, скользя над землей, проводила Марлина до дома.
А потом я отмахнулся от опасности, которая угрожала моей душе, и обратился к той беде, что удручала меня здесь, на земле, и рассказал Лоре обо всем, что видел на краю болота, и о том, как на речке построят фабрику, а торфяник изуродуют и изрежут подчистую. Что может спасти его? – спрашивал я девушку. И мы заговорили об Охотничьем комитете, которому до болота дела нет – ведь там верхом не поездишь; и о политиках, которым тем более все равно, ведь на болоте-то голосов раз, два и обчелся, меньше чем в любой другой области такого же размера. И под конец – сам не знаю почему! – но под конец я упомянул о том, на что главным образом уповал, – о проклятии миссис Марлин.
– А что вы думаете о проклятиях? – спросил я.
– Не люблю проклятия, – отозвалась Лора.
– Как думаете, может ли проклятие миссис Марлин помешать этим людям загубить наше болото?
Лора призадумалась; даже сейчас я вижу, живо, как наяву, ее серые глаза в том мягком свете под деревьями: это воспоминание я пронес сквозь годы.
– Тяжко им придется, если они попытаются противостоять проклятию, – отозвалась наконец Лора.
Так что же предпримет миссис Марлин? Мы с Лорой долго судили и рядили и так ни к какому выводу и не пришли. Однако ж смутная надежда, проистекающая от неясной силы, что таилась в этой загадочной женщине, осталась нашим с Лорой общим секретом и подбадривала меня на протяжении всех тех тревожных летних дней, в течение которых Ирландский торфоперерабатывающий синдикат решительно продвигал свои планы построить фабрику и бараки среди ивняка и гнездовьев кроншнепа.