Пора было дать коню роздых. До сих пор в том, что касалось аллюра, и скорости, и тому подобного, я предоставлял выбор ему самому, ведь гунтер лучше разбирался в таких делах, чем я; но я видел, что широкая долина простирается до самого горизонта, лесов нигде не видно и гончие несутся по долине все дальше, и понимал, что охота предстоит долгая. Гунтер по-прежнему рвался вперед, но я натянул поводья, тем более что остановиться было где: пока мы мчались вниз по протяженному склону, впереди открывался великолепный вид и гончие были как на ладони, или, во всяком случае, охотники; так что, позволив коню передохнуть, я смог бы с легкостью сократить разрыв и проехать напрямую туда, где они дали небольшого крюка. А еще я в тот день поступал так же, как всегда – с той поры: чем изматывать коня показательными прыжками, я, если была открыта калитка или в ограде зияла брешь, проезжал насквозь. Впереди нас ждало еще множество препятствий, и, если я сумею преодолеть все те, через которые волей-неволей придется прыгать, напрыгаемся мы досыта. Сдается мне, к тому времени я, подмечая, как прыжки сказываются на задорной горячности моего коня, уже усвоил: перепрыгнув один раз через ограду, гунтер устает больше, чем проскакав галопом два поля.

Странно, что во время охоты я не переставал думать о Марлинах, но зеленая ухоженная местность, в которой мы оказались, так разительно отличалась от дикого ивняка вокруг их дома, да и от болота, и от топких равнин, поблескивающих у горизонта, и от той удивительной страны, что лежала еще дальше и куда стремились мечты болотного сторожа, что этот-то резкий контраст и не давал мне позабыть о Марлинах. Мне вдруг пришло в голову, как неправдоподобно они смотрелись бы среди возделанных полей; а затем я осознал, что знакомые мне края остались позади и все, что я вижу вокруг, все здешние приметы и вехи мне внове. А лис бежал да бежал вперед, обгоняя юго-западный ветер. Случалось, мы получали о нем весточку-другую. Какой-то поселянин громко воскликнул:

– Ну и матерый же лисовин!

– Давно он тут пробежал? – крикнул распорядитель на всем скаку.

– Лисовин знатный, красавец просто, хвала Господу, – отвечал поселянин.

– Как давно пробежал-то? – снова крикнул распорядитель.

Но разволновавшийся поселянин за грохотом копыт ничего толком не слышал.

– Здоровущий, что твой лев! – проорал он нам вслед.

И охота полетела дальше.

Вскоре мы снова оказались в местах более глухих: бурые полосы земли, заболоченные и камышистые, тут и там вклинивались в зелень. Какое-то время нам не встречалось ни домов, ни дорог, ни даже изгородей – единственными препятствиями на нашем пути были широкие осушительные канавы. Наконец показался маленький опрятный домик с соломенной крышей, с побеленными стенами, с крохотным садиком. Мы пронеслись в каких-нибудь нескольких ярдах от него: на крыльцо вышли хозяин, хозяйка и ошеломленный пес. Этим путем мимо них, верно, проходило трое-четверо за неделю – и внезапно галопом промчалось две сотни. Здешнее захолустье ненадолго заполонила целая толпа: минута-другая, и всё снова стихнет. Что о нас подумали? За хозяев не скажу; я бы поручился только за пса: пес, как оно псам и полагается, помышлял только об одном – об охране белого домика.

И вот – снова зеленые поля в краю пастбищ; снова – изгороди и деревья. Я понятия не имел, где нахожусь. Блеснула река, достаточно широкая, чтобы иметь название, известное всем и каждому. Да только не мне. Я-то заехал слишком далеко от дома. Мой гунтер шел ровно, но понемногу отставал, постепенно оказываясь ближе к хвосту охоты, ведь я его не подгонял. Кони были в мыле – там, где ремни подпруги касались шкуры. И тут собаки впервые потеряли след. Я только порадовался. Я подъехал к краю поля, по которому, озабоченно принюхиваясь, кружили гончие, и тут же спешился. Почти сразу охота поскакала дальше, но за эти несколько мгновений мой конь, вероятно, успел спокойно отдышаться и посвежел, а в моем распоряжении было все это расстояние от головы и до хвоста охоты – я мог постепенно перемещаться в хвост, по мере того как гунтер мой начнет уставать. Ибо теперь я осознал со всей ясностью, даже если не понимал прежде: если не поберечь коня, я не увижу конца этой охоты, которая заехала уже так далеко и внушала надежду, что того гляди окажется одним из тех чудесных событий, о которых в книгах рассказывают редко, зато в графствах они годами служат темой для разговора и драгоценным златом сберегаются в памяти.

Всадники уже не теснились в воротах так, что поднимающийся от коней пар вытягивался ввысь единым столпом; теперь мы проезжали по одному. Некоторые, бросив охоту, повернули вспять – их лошади совершенно выдохлись и дальше бежать не могли; шеи у них были уже не в мыле: казалось, их только что окатили водой пополам с грязью, – в отдельных случаях так оно и вышло. Теперь стоило смотреть в оба, за кем едешь, а то вдруг он уже возвращается домой. По всей видимости, были всадники и потяжелее меня, что, памятуя о моем возрасте, и неудивительно; они, верно, поняли одновременно со мной – при всей моей неопытности! – что охота предстоит долгая; разве что меня и впрямь кой-чему научил разговор с ведьмой. Короткий вечер клонился к концу. Моему гунтеру больше не удавалось передохнуть перед проемами в высоких изгородях, где прежде приходилось ждать в очереди из двадцати-тридцати всадников; теперь я нырял в брешь один или следом за кем-то. Но без всех этих задержек и проволочек получалось держаться ближе к гончим – не было нужды слишком торопить коня. А гунтер мой тяжело скакал все вперед и вперед по мягкому дерну, на котором рельефно и четко отпечатались копыта тех, кто мчался впереди меня. Сумеречный свет, мерцающий на закате дня, аркой навис над безмолвным покоем, сквозь который мы неслись галопом, как сны плывут в тишине летней ночи. Мне вспомнились языческие предания северных земель о нескончаемой скачке сквозь вечный вечер. От этой мысли я отмахнулся, но она возвращалась ко мне еще не раз.

Я не знал, сколько сейчас времени, но было, верно, уже начало пятого, а значит, мы скакали галопом больше двух часов. Сбор назначили на одиннадцать, выдвинулись мы не раньше половины двенадцатого; потом какое-то время прочесывали заросли утесника и несолоно хлебавши вернулись в деревню где-то без четверти час. От Гуррагу до ивовой рощи под Клонру ехали мы час с чем-то; лис выскочил около двух. Поначалу, пока лошади были свежи и полны сил, наездники азартно высматривали и облюбовывали препятствия; однако ж теперь близилось то время, когда лошадь того гляди на одном из них упадет и останется лежать, тяжело дыша, и все эти преграды вызывали не больше интереса, чем странные старые борозды, широкие и зеленые, следы былой распашки, что порою попадаются на поле. Когда очередная изгородь оставалась за спиной, всякий раз вспыхивала пламенем радость и захлестывал восторг – еще одно препятствие преодолено, а значит, повышается вероятность успеть к концу охоты! И однако ж гончие все бежали и бежали вперед, и юго-западный ветер дул им в спину. Еще немного, и начнет смеркаться, и станет совсем не проехать, и любая преграда доконает лошадь. И тут над пустынными зелеными полями без изгородей и деревьев я увидел городок на вершине холма, сияющий в последних закатных отблесках. Ряд домиков внизу, затем две улицы, взбегающие вверх по холму; городок белым-белый; и между этих двух улиц и домиков, прямо над ними, как изумруд – маковка холма. А я и не знал, что города на холмах и впрямь существуют – ну кроме как на полотнах старых итальянских мастеров. И уж разумеется, я думать не думал, что однажды своими глазами увижу город на холме: мне казалось, такие города бывают только в поэзии, или в рыцарских романах, или в глубоком прошлом, или в далеких странах. Гончие неслись прямиком к холму; если я его обогну, то потеряю их из виду в гаснущем свете; но после восемнадцати- или двадцатимильной скачки мой гунтер на холм уже вряд ли поднимется. Казалось, и земля, и Небеса против нас: быстро темнело, склон полого повышался. Пора было заворачивать коня и ехать домой; не судьба мне увидеть завершение этой расчудесной охоты! Я пал было духом, но тут в голову мне пришла нежданная мысль: я придержал коня, и он пошел неспешным легким галопом; я скоро потерял гончих из виду и вместо того глаз не спускал с белостенных домиков, поблескивающих по склонам холма. Я миновал еще два препятствия – водосточные канавы; перебрались мы с трудом. И вдруг, рассматривая белый городок, я увидел лиса – он бежал вверх по склону в направлении домов. А вот и гончие! Зверь, похоже, мчался прямиком к улицам; где он рассчитывал укрыться, вообразить не могу. И тут гончие его настигли.

Когда я поднялся на склон, распорядитель и двое псарей были на месте, а с ними еще восемь-девять охотников. Распорядитель уже отобрал мертвого лиса у псов; голову и хвост – «щетку», как говорят охотники, – отделили, но я успел посмотреть, как остатки тушки бросили псам; и заливистый лай сменился тем утробным рыком, с каким рвут на куски и пожирают добычу. Гончие одна за другой, ухватив кусок лапы или ребрышко, отходили в сторонку, чтобы полакомиться в одиночестве; а краснощекие псари наблюдали за происходящим с чувством глубокого удовлетворения – их лица были почти в тон с фалдами рединготов, что, пропитавшись конским по`том и водой из канав, постепенно приобрели оттенок фуксии. А на холме окно за окном вспыхивали насыщенным золотом. В этот час закипает чайник, дом манит теплом и вся семья собирается у очага; но нет – двери пораспахивались и вниз по холму сбежала целая орава детей. Вскоре они уже вовсю глазели на чужаков – к тому времени нас набралось человек двадцать-тридцать, – которые явились невесть откуда, усталые, но торжествующие, и привезли новый стиль жизни к самому их порогу.

Я, как и все прочие, знавал свои радости и горести, и взлеты, и падения, Судьба дала мне очень многое – и многое отобрала; а в тот день Судьба подарила мне хвост. Из рук самого распорядителя получил я его – хвост роскошнейшего лиса – в целом графстве такого красавца еще много лет не видывали! Трофей мой и сейчас со мною – то, что от него осталось, – в этой самой комнате, где я пишу свои мемуары; сколько раз спорили мы с месье Альфонсом, который утверждает: мол, если я храню давно облезший лисий хвост, стало быть, политик из меня несерьезный. Что ж, так оно и есть; но я спорю с ним ради воспоминаний, и еще потому, что он и сам никогда не бывает серьезен, и еще потому, что я сжег бы наши с ним политические газеты все до единой, если бы только в дыму этого всесожжения мне посредством какой-нибудь некромантии явилось видение тогдашней охоты – двадцатимильная скачка по лучшим из пастбищ старой, знакомой мне Ирландии. Вот он, хвост, – висит на стене, и я, отворотившись от него, снова обращаюсь к тому эпизоду, что сияет и лучится в моей памяти по сей день; псари скликают гончих, охотники вновь садятся на усталых коней, дети молча глазеют на нас, в городке на холме зажигаются огни; мы трогаемся с места и неспешно трусим вниз по склону, а я, обернувшись, спрашиваю, как называется город.

– Клоннабранн, – хором пропели дети.