Как на ткацком станке нить основы проходит через все нити утка, скрепляя их воедино, так и лис в Ирландии пробегает через все наши жизни, так что тот, кого лисы совершенно не занимают, существует как бы на отшибе, отдельно от всех нас. Что это такой за человек, я даже представить себе не могу, ведь, для начала, тот, кто держит домашнюю птицу – кур, уток или индюков, – не может не страшиться хищной поступи рыжего гостя, бесшумной даже в самые тихие ночи, как чутко ни вслушивайся. Полагаю, это и есть тот первородный грех, по причине которого мы на лисиц охотимся, и, наверное, для того, чтобы положить конец грабительским набегам, человек – ибо куда ему против хитрого лиса! – впервые обратился за помощью к своему доброму другу псу. А едва заручившись помощью пса, принялся придумывать, как еще защитить свой птичник, – всю душу в это предприятие вложил! Есть на свете города, в которых при слове «лис» пульс учащается не больше, чем при упоминании о морской свинке, – но города эти не в Ирландии. Ведь в маленьких ирландских городишках человек не настолько далеко углубился в бесплодную пустыню улиц, чтобы не донеслись до него звуки охоты, скажем, на юге; а другая свора гончих, случившаяся на северной окраине города, заставит его выбежать полюбоваться, как проезжают мимо красные рединготы, и напитать свою память всем тем, что мостовые дать не в силах. Так поднимем же тост на наших ирландских берегах: за мистера Лиса (смерть ему!), да живет он вечно! Нас, участников этого выезда, набралось почти две сотни, и мы сейчас трусили в направлении Клонру: поначалу холмы были от нас по левую руку, и мы ехали вдоль их подножий, а затем мы свернули направо – и холмы оказались у нас почти за спиной. И кто ж тут останется в стороне, скажите на милость? Во-первых, здесь собрались все «джентри» на двенадцать миль окрест, и ровно столько же их дочек, сколько удалось раздобыть для них лошадей; а из ближней округи – все до одного фермеры, у которых только нашлись верховые лошади, и солдаты, и «сквайрики» – мелкопоместная знать, и несколько никому не ведомых чужаков, и конюхи, и слуги верхом на сменных лошадях, и всадники верхом на подъездках – молодых, едва объезженных лошадках: хозяева возлагали на них надежды, о которых до поры помалкивали, и однако ж, подобно юной девушке, что порою мечтает о Рае, таком далеком и вместе с тем не вовсе недостижимом, уповали на «Гранд-нэшнл»[14].

Священников на месте сбора не было, потому что им охотиться запрещено, хотя ездить верхом дозволяется; однако ж, если священник, скажем, отправился на верховую прогулку и повстречал на своем пути охоту с гончими, нет греха в том, чтобы проехаться по одной дороге вместе со всадниками. Так что все священники из нашей части графства совершенно случайно разъезжали этим утром по дороге под сенью холмов между Гуррагу и Клонру.

До Клонру было больше пяти миль: путь неблизкий, если едешь рысцой; в том-то и прелесть ирландских урочищ – их обычно так мало, что, когда лис покидает одно, до следующего ему бежать далеко; а за Клонру у болота была ивовая рощица – почти наверняка лис подался туда. По пути, пока мы ехали, наше воодушевление передавалось всем встречным – упоительная жажда приключения, которую способны разделить даже те, кто сам в нем не участвует; мужчины, женщины, дети и собаки, словно очнувшись, отрешались от прочих своих дел, и мысли их воспаряли от привычных полей и плыли вместе с нами над серо-зеленой равниной, залитой солнечным светом, вдали от холмов. А если кто скажет, что ради нашего приключения не стоило отрешаться от дел насущных, я могу прибегнуть лишь вот к какому доводу: вероятно, все, что пробуждает в нас сильные чувства, в другой проверке на ценность и не нуждается; но в доказательство я готов подтвердить под присягой: во многом прозревал я лишь тщету и тлен – так белесая, промозглая стена тумана полностью перекрывает дороги духу! – во многом, но только не в охоте на лис. Несомненно, в тот день надежда увидеть, как лиса затравят на открытой местности, и даже надежда менее самонадеянная – успеть к месту событий еще до того, как кровавая потеха закончится и шумное сборище разъедется, – сияла для меня таким же ослепительным светом, как для любого политика – надежда увидеть погибель враждебной страны и низвержение всех ее крепостей. И вот мы добрались до Клонру, и холмы серыми силуэтами остались далеко позади, и звонкий лай псов, упреждающих Гуррагу о том, что происходит нечто из ряда вон выходящее, превратился в смутные отголоски, добавляющие таинственности этим безлюдным полям. Сторожевые псы, охранявшие дома в Клонру, подхватили лай. А среди тех, кто ждал полюбоваться на наш выезд, первым я увидел Марлина. Его темный силуэт четко вырисовывался на фоне белой стены; Марлин неотрывно смотрел на молодых всадниц, и на молодых всадников, которые так уверенно держались в седле, и на молодых лошадей – и во взгляде его светилось не что иное, как вдохновенная отрешенность. И тогда я понял, раз и навсегда, что безмятежная старость, мир и покой, и покаяние, и, наконец, Небеса – все это не для Марлина; но, отвратившись от всего этого, мечтает он только о той красоте, которую дарит молодость, и всегда будет тосковать по стране, история которой – грезы юных и которая ничего не ведает о спасении души. В первое мгновение я был уже готов произнести одно-единственное последнее слово, чтобы попытаться спасти его, – и смолчал, зная, что сказать мне нечего; и в этот самый момент рядом случился священник, и я обернулся к нему – ведь он-то мог спасти заблудшую душу! – но слова по-прежнему не шли с языка, и священник проехал мимо, и по выражению глаз Марлина я понял, что бедняга погиб.

Дальше по улице мы встретили миссис Марлин: она опиралась на палку – даже, скорее, на клюку; ее темные волосы болтались лохмами, обрамляя лицо. Она так и впилась в нас взглядом, – похоже, она охраняла Клонру куда бдительнее сторожевых псов. А может, Клонру был всего-то навсего ее дозорной заставой и она несла караул, оберегая болото или, скажем, равнину под сенью хмурого торфяного откоса, где стоял ее дом, и текла река, и над водой клонились суковатые ивы, – мне всегда казалось, что эта полоса земли околдована странными чарами. Какого надругательства над этой землей она боялась, я не знаю, но миссис Марлин не сводила с нас пристального взгляда и признаков враждебности не выказывала.

– А лазы-то мы найдем, миссис Марлин? – крикнул я, проезжая мимо.

– Лис вас уже ждет, – откликнулась она.

– Небось заставит нас побегать? – спросил я.

– До Клоннабранна, – сказала она.

Оглядываясь назад спустя все эти годы, я частенько вспоминал эти ее слова, и, опираясь на приобретенный за столько лет опыт, теперь я так про себя думаю: небось все тамошние жители знали, что в норе живет здоровенный, крепкий лисовин; дул юго-западный ветер, и, значит, если бы зверь побежал по ветру, как обычно поступают лисы, Клоннабранн оказался бы у него прямо по носу – если он, конечно, продержится так долго. А стало быть, предсказать, будто лис добежит до Клоннабранна, означало всего-то навсего, что одна из тех хозяек, чьими курами он лакомился каждую ночь, верно оценила его силы.

Воцарилась тишина – гончие скрылись в лесочке, – такая гнетущая тишина затягивается надолго; но вот заскулила одна из гончих; снова все смолкло – и тут вся свора разразилась громким лаем. Мы все выстроились цепью на лазах – вдоль ивняка, чтобы не дать лису прорваться с этой стороны, ведь если он сбежит на болото, последовать за ним вдогон смогут только псы. Там мы и ждали, чтобы распорядитель охоты подал знак трогаться и застоявшиеся лошади пустились вскачь. В гостиной распорядитель слыл человеком мягким и кротким, смущался за чаем, но верхом на коне жег глаголом – и внушал благоговейный страх всем участникам охоты, так же, как плетка его усмиряла гончих. Лишь каких-то несколько секунд он сдерживал нас; помню нетерпеливую волну конских голов, помню полосу утесника на опушке леса – бутоны уже раcпустились крохотными двойными цветочками, – и тут мы сорвались с места. В те времена выезды были многолюдные, и первые ярдов сто больше всего напоминали скачки, а потом каждый всадник, немного освоившись, принимался разбираться со своими собственными трудностями и преодолевать каждое препятствие сообразно тому, на что способна его лошадка, и занимал место в линии сообразно своим прикидкам и оценкам самых разных условий, постоянно меняющихся, или следовал за разными всадниками в силу разных причин – а причин таких три: потому, что человек этот великолепный наездник, потому, что живет он неподалеку и здешние края знает как свои пять пальцев, или потому, что он вдруг устремился в направлении, по всей видимости противоположном правильному. В третьем случае, прежде чем последовать за всадником, надо бы знать о нем хоть что-нибудь, но, если он достаточно умен, стало быть, у него наверняка есть веские мотивы отбиться от остальных. Я по сей день помню первые несколько препятствий: и самое первое – узкую земляную насыпь пяти футов в высоту, тонюсенькую и крутую ровно настолько, чтобы грунт не осыпался, и покрытую зеленым дерном; казалось невозможным, чтобы лошадь, идя галопом, на ней не споткнулась; да я на своих двоих всенепременно споткнулся бы! Но я позабыл о том, что копыт-то у лошади четыре! Другие кони уже взяли этот барьер, мой гунтер так и рвался вперед, ну я и решил – пусть попробует. Он прыгнул, чуть задел верхний край или близко к тому, на миг замер – и снова опустился на все четыре. Первое препятствие осталось позади. Следующим был узкий ручеек с крутыми берегами, под стать рву – кристально чистая вода проложила себе русло в мягкой черной почве. Я подъехал к ручью, и тут незнакомый всадник крикнул мне:

– Не здесь, мастер Чарльз!

И я рысью последовал за ним вдоль берега.

– Слишком топко, не выбраться, – пояснил он.

Вскоре мы доехали до места, где противоположный берег полого понижался: там-то мой спутник и направил коня в воду. В ручье оказалось глубоко, берег на другой стороне как будто представлял собою жидкое месиво, но всадник вскарабкался-таки вверх по склону, а я – следом. Мы добрались до «сдвойки» – громадной насыпи между двумя рвами, двенадцати футов высотой; вдоль нее на самом верху росли маленькие деревца. Препятствие казалось непреодолимым, но ведь многие другие уже переправились через ручей до меня и теперь перебирались через «сдвойку» в нескольких разных местах: подъезжали легким галопом к самой насыпи, лошадь прыгала как можно выше – а дальше взбиралась по склону, на краткий миг застывала на вершине – и исчезала из виду. Я придержал коня и прыгнул, когда прыгнул всадник впереди меня; отцовский гунтер с легкостью сумел удержаться на склоне, уперевшись задними ногами в рыхлую почву, а передние забросив на верхний край. Рывок – и мы наверху. Я поглядел вниз: дальний ров казался шире, нежели ближний, – безусловно, шире, чем возможно перепрыгнуть с места, но с вершины «сдвойки» вспять уже не повернешь, так что я всецело положился на своего коня. Он приближался ко рву так же, как кошки подбираются к саду с самого верху садовой стены; он поспешал все вниз и вниз по крутому склону, и я уж думал, он поскользнется и скатится на дно рва, и, когда я уже окончательно в этом уверился, он прыгнул – и мы с легкостью перенеслись на поле за рвом. В тот краткий миг, когда мы оказались на вершине насыпи, я увидел, как гончие слаженно несутся по полю, словно тени облаков, что скользят по переливчатой траве в ветреный день. Следующее препятствие, к которому мы подъехали, – каменная ограда – было несложным: последнее в таком роде, ведь мы покидали ту область, где повсюду разбросаны белые выветрившиеся камни, из которых такие стены и складывают. Мы поскакали к ограде во весь опор, конь с силой задел ее копытами, но сам не пострадал – камни так и брызнули во все стороны, – и вот мы уже на одном поле с гончими.

От гряд папоротника и утесника и тускло-серых камней иногда размером с овцу мы смотрели на широкую равнину, что протянулась в солнечном свете на многие мили; тут и там раскинулись обширные зеленые угодья, с виду очень ухоженные. Как будто каменная ограда сухой кладки, которую мы перепрыгнули, служила границей между последними рубежами дикой глуши позади нас и землей, подчиненной человеку, что лежала впереди. Болото и неровная местность остались у нас за спиной, скакать по мягкому дерну было одно удовольствие, конь пошел резвее. Суждено ли мне когда-нибудь снова вдохнуть воздух, похожий на тот, которым я дышал, пока мчался галопом к лучезарной долине, вбирающей в себя солнечные лучи? Какое выдержанное вино в какой золотой, инкрустированной драгоценными камнями чаше сумеет с ним сравниться? Он налетал порывами вместе с ветром, а мы неслись галопом и вдыхали этот воздух полной грудью, подобно великанам, пьющим большими глотками вино, и всякий раз, поднимая глаза от полей и оград, я видел, как дальний край равнины сияет золотом, словно фиал богов. Вдохну ли я когда-нибудь снова этот воздух? Священник в здешнем иноземном городишке велит мне не вспоминать больше о таких вещах: дескать, пришло время о душе задуматься. Но он не ирландец и если когда и ездил верхом, то разве что на муле.