Я немного подождал, глядя на рыдающую старую ведьму и не зная, что тут можно поделать и что сказать. Мне подумалось, что, если я побуду в доме еще какое-то время, она скоро успокоится. Но Марлин словно бы прочел мои мысли и медленно покачал головой. Поймав его взгляд, я потихоньку с ним распрощался, пожал ему руку, вышел из дома и зашагал обратно в Клонру. Всю дорогу меня преследовал этот шальной хохот – он и сейчас частенько меня тревожит. В Клонру лошадь ждала меня на конюшне за пабом, а местная молодежь толпилась в дверях или подпирала стену: в солнечном свете все лица были исполнены надежды, и на душе у меня сделалось легче – жуткое эхо глумливого хохота, с которым миссис Марлин смотрела в будущее, постепенно затихало. А вот плакать в Клонру никто и не думал; раз больше ничего интересного, по-видимому, не происходило, несколько парней отошли к конюшне, и к тому времени, как лошадь вывели наружу, там собралось уже человек семь-восемь: они смотрели, как кобылу запрягают, и оценивали ее достоинства и недостатки – ирландцы прирожденные знатоки конских статей. Впрочем, ирландцы в любой полевой потехе разбираются лучше всех, даже если сами почему-то никак не найдут возможности ею заняться; так что очень скоро я уже рассказывал местным, что нынче ни одной птицы на болоте не подстрелил, а они мне растолковывали, по какой такой причине так вышло, отчасти из вежливости и по доброте душевной, а отчасти – потому, что хорошо знали болото и его особенности; и давали мне дельные советы.

– Снег прогнал всех бекасов к морю, мастер Чар-лиз, – объяснял один.

– Вам бы на красное болото в полнолуние наведаться, – подсказывал второй.

Все они в один голос твердили одно и то же. Я уже слышал об этом от Марлина, но здешние прямо из кожи вон лезли, пытаясь меня убедить. И они были правы. Это один из тех немногих фактов, которые известны доподлинно о ком-то, кроме нас самих: бекасы слетаются на торфяники и вересковые пустоши в полнолуние. И на каждый такой кусочек знания о неписаных законах дикой природы наверняка существует сотня столь же удивительных и романтичных фактов, о которых мы слыхом не слыхивали.

А с какой стати эти люди, из которых я поименно знал только двоих, все хором уговаривали меня пойти на болото в самое подходящее для охоты время? Меня это ни чуточки не удивило. Надеюсь, я был им признателен, но нимало не удивлен. Однако читатель, ежели он городской житель, наверняка удивляется. В Лондоне никто не покажет, где тут лучшие магазины, и не посоветует, что купить. А вот в Клонру принято так.

Я спросил про гусей; местные покачали головой и заговорили более весомо и вдумчиво. Рассказать о повадках бекасов – дело одно; совсем другое дело – известить о гусях, для которых сотня миль – не крюк. Лошадь между тем запрягли, и я со всеми попрощался, и все попрощались со мной, настоятельно убеждая вернуться, как только сойдет снег и изголодавшиеся бекасы слетятся обратно на места жировки. Почему меня так горячо уговаривали? А так уж ирландцы устроены.

Я доехал до дома, и поспешил прямиком к Брофи, и нашел его среди надворных построек. О чем я с ним заговорил, я не помню, но он сразу смекнул, что потолковать я хочу вовсе не об этом, и отошел подальше от работников, и, как только мы оказались за пределами слышимости, я выпалил:

– Боюсь, от мистера Перидора писем больше не будет.

– Вот, значит, как? – отозвался он.

– Да, так, – подтвердил я.

– А с чего бы герцогу и не написать? – спросил он.

– Да потому, что никакой дроби он в письмо не клал, – сказал я.

– Так ведь вы ее нашли? – удивился Брофи.

– Нашел, – подтвердил я. – Но мне кажется, ее вложили те, кто вскрыл письмо и прочел, что дробь там якобы должна лежать. Мне кажется, отец на это и рассчитывал. Это был самый надежный способ проверить.

– Как-то оно все уж больно заморочено, – вздохнул Брофи.

После полудня ветер в какой-то момент переменился – теперь он налетал не с севера, но вернулся в ту точку, откуда задувает по всей Ирландии, – обратно на юго-запад, откуда приходят облака, зимой обволакивающие нас теплом и защищающие от летнего зноя; облака, очертания которых оделяют нас грезами, а влага – обильными урожаями. Встаньте спиной к железной балюстраде с той стороны, где она проржавела, или отвернитесь от древесного ствола там, где он порос мхом, и этот ветер повеет вам в лицо, влажный, теплый и мягкий. Именно этот ветер и дарит нам наши зеленые луга и полноводные реки, в то время как все прочие луга на нашей широте белым-белы, а реки скованы льдом. Он налетел снова и смахнул с застрех надворных построек звонкие капли, и снег потихоньку соскользнул вниз по внезапно наклонившимся веткам. Всю ночь дул юго-западный ветер, а поутру местами еще лежал снег, а местами проглянула зелень, а местами разлились лужи.

– Погодка в самый раз для бекасов, – сказал Мерфи, когда я столкнулся с ним поутру.

И я пошел на конюшню сказать Райану, что мне понадобится двуколка – съездить на одно из торфяных болот поблизости, а домой я вернусь пешком. И тут Райан огорошил меня известием:

– Конь герцога дома, мастер Чар-лиз.

– Когда ж он вернулся-то? – спросил я, ведь еще вчера об этом не велось и речи.

– Прошлой ночью, – сообщил Райан.

– А кто его привел? – спросил я.

– Вот бы знать, – пожал плечами Райан.

– А ты разве не видел, как его привели?

– Так я, знамо дело, давно спал.

– Но ты разве не запираешь конюшню? – удивился я.

– Знамо дело, запираю, – заверил Райан.

– Тогда как он попал внутрь? – не отступался я.

– Побей меня Бог, сам в толк взять не могу, – отозвался Райан с таким видом, как будто только сейчас об этом задумался. И, глядя на него, я понял, что от Райана толку не добьюсь.

Так что я обратился к соображениям чисто практического характера.

– Он в порядке?

– В полном порядке, – заверил Райан.

– Я могу верхом на охоту поехать?

– Можете, а как же, – отозвался Райан.

И на остаток каникул передо мною открылись совершенно новые перспективы.

Каким-то образом я понял, хотя не могу объяснить как – видимо, просто по выражению лиц, – что и Мерфи, и молодой Финн, и все до одного работники знали про возвращение коня. Да только никто не обмолвился об этом ни словом.

Старые ивы, точно ведьмы, затаились по краю пожухших полей; кустики ситника и паточины тут и там в мире бурых и охряных оттенков – таков был пейзаж последующих нескольких дней, туда и поныне возвращаюсь я в воспоминаниях. В такие места отправлялся я с Мерфи искать бекасов: на новолуние все они слетались на низинные болота, и, наверное, Мерфи рассказывал мне о бекасиных повадках не меньше Марлина, но я скучал по байкам Марлина – ведь его познания выходили за пределы мира Мерфи (или мне так казалось), и меня тянуло снова побродить с Марлином в окрестностях Лисроны, и я задумывался об этом все чаще. А еще я тревожился из-за неведомой опасности, угрожавшей, как сам он считал, его душе, и я питал смутную надежду – теперь-то я понимаю всю ее тщетность! – что так или иначе смогу ему помочь. Как именно я рассчитывал ему помочь, я не знаю, но, как ни глупо это прозвучит, я не ездил в Лисрону, потому что на торфяниках было не время для бекасов, а я стеснялся заявиться туда без причины, как уже поступил однажды, когда болото лежало под снегом. Марлин обещал тут же известить меня, как только вернутся гуси. Но иди знай, как далеко они улетели из-за снега, может, они уже в Испании. Вот я и бил бекасов вместе с Мерфи. И вот однажды – а был сезон охоты на лис – сбор назначили всего-то в трех милях от нас – впервые так близко с тех пор, как вернулся отцовский гунтер; обычно охотники собирались довольно далеко, по ту сторону холмов.

В течение нескольких дней накануне этого выезда Райан, едва меня завидев, принимался меня поучать: он в красках распространялся о сверхспособностях отцовского гунтера, пока я не затвердил наизусть, как он «сдвойку» берет, как меняет ногу на узкой насыпи и как презирает каменные ограды сухой кладки, которыми люди обносят свои поля у болот.

– Да он хоть стоя на шляпе ногу поменяет, – заявил Райан.

И, не замечая, как я изумился этакому преувеличению, добавил:

– Вот-вот, а хозяин шляпы даже ничего и не почувствует.

– У него что, крылья? – спросил я.

– Нет, потому что крылья ему без надобности, – отвечал Райан. – Но уж такой это конь, что и отрастит, ежели понадобится.

– Отрастит наверху «сдвойки», – предположил я, – если не сможет спуститься без них.

– Побей меня Бог, отрастит, – со всей убежденностью подтвердил Райан.

От Райана я много чего узнал об окрестных землях: я-то по ту сторону холмов не бывал, а здесь у нас по большей части болота да топи, ну и леса в нашем собственном имении. Что до верховой езды, так меня посвятили в охотники еще в младенчестве, окропив кровью с лапы лиса, только что убитого в одном из наших лесов; и, хотя своего гунтера у меня пока не было и до сих пор я ездил только на малорослых лошадках, вероятно, искусство верховой езды я унаследовал от предков – и оно пробудилось во мне от благословляющего прикосновения окровавленной лапы в руке старого охотника четырнадцатью годами раньше. Или скажете, все символы ничего не стоят?

В день выезда я спозаранку отправился на конюшню предупредить Райана насчет удил.

– Дай мне мундштук, – попросил я, потому что тревожился, что не смогу сдержать гунтера, когда мы окажемся рядом с гончими.

– Да вам с трензелем будет всяко сподручнее, сэр, – возразил Райан. – Мундштук – он только на то и годится, чтоб коня на прыжке в ров опрокинуть.

И не скажу, что Райан был так уж неправ. Многие новички мертвой хваткой вцепляются в поводья на прыжке, особенно когда конь приземляется на насыпь, которую мы называем «сдвойкой», а за ней тянется второй ров; повиснув на поводьях в неподходящий момент, можно угробить лошадь, а если еще и железо жесткое – пиши пропало. Опытный наездник знает о верховой езде больше лошади, но в остальном лошадь все понимает сама, особенно на пресеченной местности, и чем меньше вмешиваешься, тем лучше.

А у меня была нарядная пара шпор – прямо залюбуешься; но я заметил, как Райан то и дело ненавязчиво на них поглядывает, так что, когда он предложил мне отцовские, длиной всего-то в дюйм, у меня хватило ума взять их.

Сбор был назначен на одиннадцать, а я выехал сильно заранее: я страшно боялся опоздать к началу охоты, Бог весть почему. Местом сбора стала деревушка ближе к холмам: их серые силуэты по мере приближения вырисовывались все четче, и наконец я уже мог различить каждое оконце в домишках ниже по склону и калитки и проломы в каменных изгородях, что тянулись по косогору вверх, к нависающим облакам. В деревушке под названием Гуррагу сходились четыре дороги, и по каждой по меньшей мере на двенадцать миль окрест стягивались все, кто мог поучаствовать в поисках и травле лисы. Я издалека различал тех, кто спешил к месту сбора по какой-нибудь из трех дорог: по красному рединготу или ярко блеснувшей пуговице. Но лис, живущий в зарослях утесника над Гуррагу, надо думать, заметил суматоху на дорогах – а дороги с холма просматривались очень далеко. Может, он и не знал, куда все эти люди едут, но когда в Гуррагу зазвучало больше голосов, чем обычно, а шум, вместо того чтобы рассеяться над полями и угаснуть вдали, постепенно нарастал, лис, верно, почуял неладное. А для дикого зверя почуять неладное – это вам не повод для раздумий или разбирательств: это предостережение, и действовать нужно мгновенно, не откладывая. Лису, вероятно, был знаком в Гуррагу каждый голос, и уж конечно, он знал обычный уровень шума в деревне, откуда таскал по курице каждую ночь, как отлично знали охотники: они ведь читали рекламации, поданные деревней в Фонд домашней птицы, и делили их на три. Так что лис понял, что у людей творится что-то необычное, а любая перемена означала опасность. Как бы то ни было, лис, отобедавший под Гуррагу прошлой ночью, сбежал из своей норы, едва мы стали прочесывать утесник.

И мы потрусили обратно через деревню. А пока лошади в длинной цепочке всадников постепенно менялись местами, я пообщался со всеми знакомыми из числа жителей графства – они все выехали на охоту. Как выяснилось, известия о вынужденном бегстве моего отца и о причине этого бегства уже разнеслись по округе. Проезжая сквозь толпу в Гуррагу, я оказался рядом с нашим соседом, неким майором Уэйнрайтом; он был мировым судьей, и все мы считали его «почти англичанином» – либо в силу его некоторой бескомпромиссности, либо потому, что он слыл сторонником Кромвеля.

– Рано или поздно мы этих мерзавцев всенепременно схватим и привлечем к суду, – пообещал он. – Само собой, вам понадобится их опознать.

– Само собой, – кивнул я.

В этот самый момент мы проехали мимо темноволосого, смуглого здоровяка в длинном черном пальто, который, по-видимому, хорошо расслышал слова майора. Он пристально посмотрел на меня, а я на него.

– Мы ведь где-то уже виделись, сэр? – крикнул он.

– Ничуть не бывало, – отвечал я.

– А мне почудилось, вы на меня так смотрите, как будто прежде встречали, – гнул свое незнакомец.

– Да я вас впервые вижу, – отозвался я.

А что еще я мог сказать? Если бы я заявил мировому судье: «Похоже, это один из той четверки, что приходила за отцом», – он, если бы его признали виновным, был бы приговорен к каторжным работам; не прошло бы и несколько недель, как его бы уже выпустили, а я к тому времени давно был бы покойником, а отцу от этого легче не стало бы.

Я осадил коня, дождался, чтобы красные рединготы проехали мимо, и затесался в группу небрежно одетых всадников верхом на великолепных, но неухоженных, лохматых и плохо выезженных лошадях, и вскоре поравнялся с незнакомцем в черном пальто, который неспешно шагал в том же направлении, куда ехала охота.

– А гуся-то я подстрелил, – похвастался я.

– Ей-богу, мастер Чар-лиз, это вы молодчина! – отозвался он.