Чем дальше Рамон-Алонсо с Анемоной уходили от лесной опушки, тем быстрее таяла память о ведрах, и старости, и чародейском жилище, а сама Анемона казалась словно бы моложе, чем даже ее личико в ореоле золотых кудряшек – личико семнадцатилетней девушки. Она то и дело оглядывалась на свою тень, проверяя, на месте ли та, с подсказки какого-то темного воспоминания, вроде тех страхов, что пугают детей; но при виде того, как легко скользит эта тень по пятам за легконогой хозяйкой по траве и листьям, девушка смеялась, и воспоминание гасло. В такие минуты Рамон-Алонсо пытался ее утешить и уверял, что после всех темных веков, выпавших ей на долю, после всех впустую потраченных лет будущее и годы его любви воздадут ей сторицей; но чем больше удалялись они от леса, тем яснее ему становилось, что этот разговор о прошлом девушку явно озадачивает. Анемона внимательно слушала, словно пытаясь вспомнить или понять, а затем внезапно заливалась смехом, видя, как тень ее вспугнула бабочку или скользнула над цветком – и поменялся оттенок его лепестков. А в следующий миг она вновь проникалась серьезностью происходящего при виде серьезного лица Рамона-Алонсо, который так сочувствовал всем ее былым горестям, и, наморщив лоб, не то вспоминала, не то понимала, о чем идет речь, но тут вдруг замечала ящерку в траве или резвого козленка, и тогда все воспоминания о мрачных годах снова разом развеивались. Так что юноша говорил только о настоящем и о своей любви, и о будущем, и о том, что его любовь выдержит испытание временем и пребудет с нею в старости, дабы оградить и уберечь ее преклонные годы от всех печалей. Анемона слушала – хотя, когда они заговорили о старости, обоим казалось, будто это что-то вроде финала всем известной сказки: слух радует, но не то чтобы правда. Крушение непобедимой юности когда-нибудь в отдаленные времена для них значило не больше, чем мысль о поражении – для воинов великой армии, только что одержавшей первую победу.

А день сегодняшний, пока шли они рука об руку по склону холма поутру, озарял для них своим блеском далекое будущее, пока все грядущие годы не оделись мерцающим золотым маревом, словно лучи этого одного-единственного неповторимого дня обладали силой сиять сквозь время. Больше того: его блистательное великолепие, обратившись вспять, словно бы разгоняло туманы прошлого и золотило даже дальние дали минувших лет; но для Анемоны прошлое заключалось в Арагоне, а не в зловещем лесном доме. Через пропасть времени, глубину которой она не сумела бы измерить, сады и домики Арагоны ныне оделись для нее заревом еще более ясным благодаря этому лучезарному утру. Молодые люди беседовали о тамошних садах и домиках, и необузданная фантазия Рамона-Алонсо, чтобы о них послушать, устремилась назад сквозь годы от грез о далеком будущем, ведь все дороги, по которым когда-либо ступала Анемона, были для него зачарованными тропами, поскольку наконец вывели ее к нему. Она поведала юноше о своем раннем детстве, что, казалось, было только вчера, вот только магия проложила между нею и той счастливой порой унылую пустошь лет; и теперь воспоминания Анемоны перепархивали через все эти годы, не зная в точности, сколько их, как ласточки возвращаются к нам через бескрайние моря, прямо к своим родным застрехам. Она рассказала о памятном ей старом доме и о садике в арагонских сумерках – о том, как в небесах от края до края разливается некий неуловимый оттенок, слишком волшебный, чтобы задержаться подольше, пока мы не дадим ему имя, хотя ее память уловила его и сохранила; и как цветы переливчато мерцают своим внутренним мягким светом; и как звенят голоса детей за игрой – детей, которые, верно, давным-давно умерли; и как дрожит воздух в преддверии звездного света; и как плывет над землей бархатистое эхо колоколов – едва слышные ноты далекой сиротливой музыки. А пока рассказывала она, Рамон-Алонсо на миг оторвал взгляд от ее губ и, хоть и слепило его сияющее золото девичьих кудрей, увидел вдали Арагону.

То не была Арагона ее воспоминаний, где каждый цветок гостеприимно приглашал Рамона-Алонсо пройтись по саду Анемоны и каждая тихая песня звала гостя разделить стародавние радости ее детства; то была Арагона, в которой вооруженные мужчины денно и нощно высматривали пришлеца с нечистой тенью. А еще Рамон-Алонсо понял, что надо бы заглянуть в будущее и придирчиво рассмотреть тернистые тропы, которые вряд ли озарятся светом грез. Прямо перед ним лежала Арагона; а что потом? Примет ли его отец Анемону? Рамон-Алонсо подумал о ее прелестном девичьем личике, о ее мягких кудрях, об искрящихся смехом глазах, о тонкой, как у эльфа, фигурке, о том, с какой детской порывистостью радуется она своей юности, к которой вернулась после долгих блужданий: все это пустые фантазии, не более; его отец вряд ли посмотрит на девушку глазами Рамона-Алонсо. Тогда юноша принялся раздумывать о более серьезных вещах спокойно и здраво. Отец собирается выдать Мирандолу с ее глазами-молниями и локонами оттенка грозового неба за соседа, сеньора Гульвареса. Если спросят, откуда взялась Анемона, – так она ж тоже соседка! А если спросят, кто она такая, – в конце концов, а кто такой Гульварес? И пусть Анемону никто не знает, зато Гульварес по всей округе известен как грубый, вульгарный скупердяй, свиньи у него превосходные, а вот про него самого этого не скажешь! Так рассуждал сам с собою Рамон-Алонсо, и я привожу здесь тему его рассуждений, считая, что она достойна сохраниться в веках – нет, не благодаря блистательной внутренней логике, но в силу того примечательного факта, что он сумел-таки очнуться от лучезарной грезы, убаюкавшей и его, и Анемону и заставившей позабыть обо всех земных заботах, и вообще задумался хоть о чем-то.

В свой черед Рамон-Алонсо рассказал Анемоне об отчем доме, и о том, как они с нею там поженятся и будут жить долго и счастливо, и о том, как обрадуется ей его отец. В этом видении будущего долгие, томные дни лета, и роскошные весны, и октябрьские солнца, громадные, алые и загадочные в туманной дымке, и великолепные костры зимы, и туши кабанов, принесенные с охоты, – все складывалось в одну цельную картину грядущего счастья. Рассказал он девушке и о своих родителях, и о Мирандоле, и об отце Хосе, и о Педро-садовнике, и о своей любимой могучей гончей, которая, как юноша ни минуты не сомневался, способна в одиночку завалить кабана. Порассказал он немного и об охотничьих своих приключениях, однако о прошлом не слишком распространялся, ведь прошлое казалось ему таким унылым и безрадостным в сравнении с их общим будущим! А вот великолепное будущее он расписывал во всех подробностях, снова вернувшись к своим воздушным замкам. Один только раз Анемона переспросила своего спутника, в самом ли деле его отец приветит ее под своим кровом, но его вера в Гульвареса лишь укрепилась с тех пор, как Рамон-Алонсо впервые подумал о соседе, и Гульваресу ныне отводилась главная роль во всем этом деле; да, отец ей всенепременно обрадуется, твердил юноша. Но вопрос Анемоны вернул его обратно на грешную землю за пределами воздушных замков. До Арагоны было уже рукой подать; ее стены сияли под полуденным солнцем, да только не тем светом, что изливается от счастливых грез. Теперь следовало составить план. Куда направить шаги свои? Сперва в Арагону, заявила Анемона. А затем в Башню, подхватил Рамон-Алонсо: они доберутся туда уже к вечеру. Но Анемона принялась упрашивать юношу задержаться на несколько дней в Арагоне – теперь, когда она вернулась в родную деревню из тумана бессчетных лет, который словно бы вздыбился стеной, непроницаемой для ее воспоминаний, хотя над ними всеми ярко блестели крыши древней Арагоны.

– Но в чьем же доме? – спросил Рамон-Алонсо.

Анемона не знала.

– Но у кого же в гостях?

Ей было все равно.

Арагона, Арагона – воспоминание о ней звенело в мыслях девушки подобно колоколам; она умоляла задержаться в деревне на несколько дней.

Тогда Рамон-Алонсо рассказал ей, что тамошние жители зорко высматривают пришлеца с нечистой тенью – после того, что случилось однажды вечером на холме. Поэтому, подходя к Арагоне, Рамон-Алонсо обнажил шпагу. Но Анемона коснулась его руки, сжимавшей клинок, и заставила убрать его в ножны.

– Не сейчас, – посоветовала она. – Давай войдем в деревню поздно вечером, когда удлинятся тени. Тогда все жители увидят, что тень твоя растет и ничем не хуже тени любого христианина. Даже лучше, не в пример лучше! Погляди, как ложится она на цветы! У кого еще есть такая тень? А ввечеру она станет такой красивой, темной и длинной – и кто посмеет отозваться о ней иначе, нежели с завистью?

Рамон-Алонсо посчитал такое решение весьма благоразумным: ему казалось, люди перестанут питать предубеждение к пришлецу из-за его короткой тени, как только своими глазами увидят, что на самом-то деле тень выросла. Он похвалил план Анемоны и сказал: подождем. Но предубеждения – штука стойкая, как им обоим суждено было убедиться не далее как тем же вечером.

Они расположились на солнечном склоне холма, коротая лучезарные часы за отрадной беседой. У них не было ни воды, ни снеди; ведь они сбежали из лесного дома второпях, ничего с собою не захватив. Но неподалеку обнаружилась гранатовая рощица; гранаты как раз созрели и замечательно утоляли и голод, и жажду. Рамон-Алонсо и Анемона, устроившись среди цветов, толковали о том и о сем до самого вечера. Но о чем именно вели они речь, никаких воспоминаний не сохранилось. Краем уха они слышали гудение пчел в высокой липе: стремительные насекомые проносились в золотом мареве туда и сюда внезапными серебряными росчерками; рядом отдыхали бабочки, замерев неподвижно во всем своем великолепии; ветерок со вздохом прилетал из Африки пошевелить древесную листву; где-то вдалеке дети перекликались друг с дружкой через зеленые поля; блескучие цветы упивались солнечным светом; Земля радостно приветствовала солнце, и разговоры были частью этой радости.

Но вот лучи стали падать наискось, и в поля прокрались тени – все больше появлялось их там, где до сих пор сиял только солнечный свет, и вот уже целые сонмы их собрались на холме и заполонили пейзаж больше, чем деревья и камни, так что стало казаться, будто Земля заселена главным образом тенями и изначально назначена им в удел. Тогда-то Рамон-Алонсо и Анемона, за которыми тянулись две длинные темные тени, рука об руку смело вошли в Арагону.

Их тотчас же заметили те, кто караулил и ждал. Затрезвонили колокола, из домов высыпали люди, поднялся крик, собралась толпа, и над встревоженным гулом снова и снова громко раздавалась одна-единственная фраза:

– Во имя Веры! Во имя Веры!

Рамон-Алонсо подошел ближе вместе с Анемоной, полагая, что при виде его длинной тени люди успокоятся, но те завопили громче:

– Это магия, магия! – Ибо, выбежав из домов своих в поисках фальшивой тени, они упрямо отказывались узнавать тень настоящую, пусть она и вытянулась там на земле у всех на виду.

И снова Рамон-Алонсо обнажил шпагу. Лезвие, не звякнув, покинуло ножны – тяжеловесное и потускнелое, не то что светлые клинки, блиставшие в толпе тут и там, ведь шпага эта затупилась и померкла, соприкоснувшись с молнией в руках Магистра. Но тут вперед выступила Анемона, и заслонила собою Рамона-Алонсо, и возвысила голос, заглушая колокольный перезвон и крики толпы «Во имя Веры!» – пока все не умолкли и не прислушались, оробев перед ее страстной запальчивостью.

– Никакая не магия, – воскликнула она, – никакой тут магии нет, это тень христианского юноши. Последите за ней, и вы увидите, как она растет – как росла с самого полудня. Смотрите, какая она красивая и соразмерная! Разве магия на такое способна? Найдется ли у кого-то из вас тень длиннее? Найдется ли такая же стройная и статная? Поглядите, как ласково укрыла она маргаритки! Я-то знаю, на что способна магия, – так вот, не на такое!

Воздев руку, выговаривала она толпе, и все смущенно молчали. Но вот в тишине раздался чей-то голос:

– Что это за чужачка?

И все, кто внимал девушке, поглядели на нее как-то странно и отметили про себя, сколько раз она произнесла слово «магия». Кто она такая? Наверное, тоже магии не чужда. И всех объял страх.

– Вот именно, – подхватил еще кто-то, и голос его прозвучал решительнее, чем у первого, – это что еще за чужачка?

Все уже подумали было, что этот голос, и вопросы, и взгляды утихомирили незнакомку. Но она сверкнула на них глазами и властно заговорила снова, не давая себя перебить:

– Чужачка? Это я-то – чужачка? Да я родом из Арагоны!

Один из стариков испытующе всмотрелся в нее – и медленно произнес:

– Ты не знаешь Арагоны.

– А вот и знаю, – возразила она, – знаю каждую улочку.

– Ну, разве что проезжую дорогу, – предположил старец, – и нашу знаменитую колокольню, но уж никак не мелкие улочки.

– Я знаю каждую улочку, – заявила Анемона.

– Говорить-то легко, – воскликнули в толпе.

– А давайте-ка послушаем ее побасенки, – предложил кто-то. – Пусть расскажет нам об этой своей Арагоне, которую якобы так хорошо знает.

Рамон-Алонсо, что все еще стоял за ее спиною со шпагой в руке, хотел было остановить их: он боялся, что Арагона, так хорошо знакомая девушке, осталась в далеком прошлом и что, рассказывая этим людям о самом дорогом и заветном, Анемона навлечет на себя лишь насмешки. Так что Рамон-Алонсо попытался унять поселян, но никто его не слушал: все, притворяясь, что Арагона – это какой-то далекий неизвестный им город, наперебой вопили:

– Говоришь, ты бывала в Арагоне? Так расскажи, расскажи нам, что ты там видела!

Тогда Анемона взмахнула рукой, заставив всех умолкнуть, и тихо заговорила, и принялась рассказывать об Арагоне. Не о том, что уходит со смертью стариков или когда дети вырастают и покидают сады; нет, она рассказывала о том, что пребывает незыблемым или меняется медленно, даже сейчас, когда время обращается с деревнями куда суровее. Она рассказывала о тисах, и о старых могилах, и о петляющих проулках, прихотливые извивы которых никакой цели не преследуют, но и менять их никакой причины нет; рассказывала о том, где на окрестных полях отводится место под скирды сена; вспоминала старинные легенды об очертаниях холмов и вековые приметы, направляющие руку сеятеля. Тихо и проникновенно рассказывала она, и любовь к здешним полям звучала в каждой ее фразе – к полям, что все это время сияли перед ее внутренним взором сквозь серое уныние незапамятных лет. Она перечисляла поселянам их праотцев и называла затейливые имена, записанные выцветшими чернилами в древних свитках, сберегаемых в каждом доме, она знала, с кем их деды ходили рвать цветущий боярышник в первый день мая. Она рассказывала, а люди поневоле слушали, завороженные ее любовью к здешним полям. А когда отзвучало ее последнее слово, повествующее о некоем старом камне на холме, и стих последний отголосок ее рассказа, как мягко угасающая песня, над толпой поднялся изумленный гул. Молча стояла она, а приглушенный гул волнами прокатывался туда и сюда, то нарастая, то затихая. И тут раздался четкий и ясный голос:

– Да это ж ведьма, ее никто здесь не знает, она, верно, рассмотрела нашу деревню сверху, звездными ночами пролетая на метле из Страны По Ту Сторону Восходящей Луны.

– Да, точно, – подхватили остальные в благоговейном страхе, – она не иначе как из тамошних краев.

Поселяне, вытаращив глаза, в ужасе воззрились на Анемону, ведь тамошняя страна лежит не только за пределами вечного спасения, но даже приговоры Судного дня в ее границах не действуют, так что те, что имеют дело с волшбой и практикуют Черную Магию, безнаказанно расхаживают там на свободе – что за жуткое зрелище! Вот только надо успеть туда добраться, прежде чем помрешь; иначе будет слишком поздно.

– Нет, – покачала головой девушка, – я не из Страны По Ту Сторону Восходящей Луны.

– Тогда откуда ты? – не унимались люди.

– Из Арагоны, – повторила она.

– Из какого же дома? – встрял кто-то.

Она указала на дом, единственное оконце которого пламенело и вспыхивало в лучах заката; но сейчас его накрыла тень холма и кто-то зажег свечу и поставил ее на окно.

– Вот оттуда, – промолвила она. И ничего больше к тому не прибавила.

– Но дом пуст, – закричали люди.

– Он пустует вот уже многие годы, – добавил кто-то.

– А как же свеча? – переспросила она.

– Это такой древний обычай, – отвечали ей. – Тебе о нем знать неоткуда.

– В стародавние времена там жила одна девушка, – объяснил кто-то, – она ушла из дома и так и не вернулась.

– Но свеча? – не отступалась Анемона.

– Те, кто там жил, до самой своей смерти ставили свечу на окно, на случай, если она вернется, – докончил рассказчик.

– А потом? – спросила Анемона.

– Хозяева завещали все свои деньги на то, чтобы с закатом всегда зажигали свечу. Вся Арагона об этом знает! Деньги давно закончились, но обычай мы соблюдаем.

Да, когда-то ее здесь ждали. Анемона пригляделась к дому: кровля просела, дверей и окон нет – кроме одного-единственного окна… Всё так, как говорят люди: дом пуст – и пустует уже давно.

Люди примолкли, выжидая, что она станет делать. Рамон-Алонсо застыл рядом со шпагой в руке, готовый защитить девушку: но никто не шелохнулся.

Все просто стояли и смотрели, что будет. Но могла ли Анемона заявить во всеуслышание, что она – та самая девушка из легенды и она все-таки вернулась? Это же просто сказка, которую рассказывают зимним вечером: пока в очаге потрескивают поленья, усомниться в ней никто и не подумает. Но под открытым небом, когда край солнца еще виден над горизонтом, кто ей поверит? И как рассказать о бесконечно долгих беспросветных годах – ни словом не упомянув магию?

Долго, очень долго смотрела она на покосившийся домишко, а затем отвернулась и тронула Рамона-Алонсо за руку.

– Пойдем, – промолвила она.

И побрели они обратно к холму, и никто не стал их преследовать. Но на границе Арагоны выставили стражу, на случай если он или она захотят вернуться, дабы сбивать местных жителей с пути истинного при помощи магии.

Какое-то время Рамон-Алонсо молчал из сочувствия к ее горю. Но по мере того, как гул голосов затихал далеко позади, а негодующие обличения поселян на расстоянии звучали все невнятнее и безобиднее, и убедился юноша, что погони нет, он обернулся к Анемоне.

– Куда теперь? – спросил он.

– Не знаю, – вздохнула Анемона.

– Значит, ко мне, – порешил он.

При этих словах девушка улыбнулась: ибо они были что свечи, внесенные в темные покои. Прошлое сгинуло – но оставалось еще будущее. Она согласилась идти за Рамоном-Алонсо куда он захочет; так что он обогнул Арагону по широкой дуге и зашагал в сторону дома. Закат погас; вышла первая звезда и поглядела на них с высоты; на небо прокрадывались все новые ее товарки и наблюдали сверху за двумя путниками, пока те быстрым шагом спешили сквозь ночь.

Анемона по большей части молчала; она тревожилась о будущем. Что, если и оно рухнет так же, как прошлое? Что, если родители этого блестящего юноши откажутся признать ту, чей дом родной – трухлявые стены под просевшей крышей, а в кровле больше мха, чем соломы, и колосится овсюг?

Один лишь раз сказала она вслух о своих сомнениях, шагая по темной дороге. Рамон-Алонсо, все еще думая о Гульваресе, с уверенностью подтвердил, что его отец всенепременно ей обрадуется, и Анемоне зябко подумалось: такая несокрушимая убежденность граничит с безрассудством. Она-то ведь ничего не знала о мужиковатом скряге, которого сеньор Башни собирался взять в зятья.

Звезды, вышедшие на небо раньше прочих, едва завидев эту пару, потихоньку подманивали остальных, и вот уже все они сбежались на зов, и всю ночь напролет их сверкающие сонмы следили, как идут Рамон-Алонсо с Анемоной, пока ночной дозор не порастерял весь свой блеск и звезды не угасли.

В бледных утренних сумерках юноша заприметил наконец конек крыши над темной полосой леса. Он не стал говорить Анемоне, что это: юноше хотелось, чтобы Башня впервые открылась ее глазам с некоей определенной точки, откуда, как ему казалось, отчий дом смотрится краше всего. Зато он сказал, что до дома уже рукой подать: он понимал, что девушка устала. Но, еще не дойдя до того места, откуда Рамон-Алонсо хотел показать ей Башню, они завидели прохожего, что шагал им навстречу. На таком расстоянии лица было не разглядеть, но Рамон-Алонсо почему-то подумал про Педро, хотя тот обычно не вставал так рано и ходить этой дорогой ему было незачем. Юноша пригляделся, пытаясь понять, кто это. А это и впрямь оказался Педро. Причем с письмом к Рамону-Алонсо, которое отец его написал не далее как накануне вечером.

– Я вышел с первым светом, – сообщил Педро.

Рамон-Алонсо взял письмо. Педро глядел и все никак не мог наглядеться на своего молодого господина; а потом он посмотрел на Анемону и понял, как обстоят дела, но смолчал.

– Вот моя госпожа, – сказал Рамон-Алонсо Педро-садовнику, оторвавшись от письма.

И Педро опустился на одно колено в дорожную пыль и поцеловал Анемоне руку. Этот первый привет из Башни показался счастливым предзнаменованием, и Анемона на краткий миг приободрилась. Но вот оглянулась она на Рамона-Алонсо: тот с превеликим изумлением вчитывался в письмо. Сперва Анемоне померещилось, что вести пусть и удивительные, но добрые; это она ясно прочла в лице юноши, хоть буквы читать и не умела. Однако затем содержание письма изменилось, и, дойдя до последних строк, Рамон-Алонсо заметно встревожился.