Беглецам казалось, что под животворящим солнцем они в безопасности. Рамон-Алонсо, сидя рядом со старой каргой, пока та пыталась отдышаться, с тоской смотрел на юную, нежную тень, которая, паче чаяния, оставалась в его руках до сих пор. Но пришло время с нею расстаться, ибо его престарелая спутница тени не имела, а молодой идальго поручился ей своим словом. Он отдаст прелестную тень, и она сморщится и усохнет, ибо тень и сущность должны быть сходны, как всему свету известно. Он отдаст тень – и на этом его любовная история, которой еще и трех часов нет, закончится навсегда. На его глазах этот профиль изменится и кудри поредеют до жидких лохм; он отведет старуху обратно в ее Арагону, а потом отправится в одиночестве куда глаза глядят и примкнет к горестному сообществу – наверняка такое где-то есть! – тех несчастных, кому довелось влюбиться в тень. А старуха между тем отдыхала – Рамон-Алонсо волен был еще немного полюбоваться ненаглядной тенью, средоточием всех своих юношеских мечтаний – мечтаний, которые, как он хорошо понимал, хотя юность обычно этого не сознает, вскоре все развеются в дым.

Ненадолго отрешившись от мрачных мыслей о своем собственном будущем, он задумался о будущем Анемоны. А что старуха станет делать, вернувшись в мир, который так далеко ушел вперед без нее? Ее родители, конечно же, умерли Бог весть когда. В Арагоне бедняжку никто не узнает. Ну и как ей там жить? Юноша обернулся к старой служанке и повторил то же самое предложение, с каким уже обращался к ней прежде.

– Если тебе прискучит Арагона… – начал он.

– Ах, Арагона, – перебила она, – как она может прискучить?

– Если тебе захочется местечка у теплого очага, и необременительной работы, и мелких удобств, мой отец охотно возьмет тебя к себе, – промолвил Рамон-Алонсо.

И снова улыбнулась она той странной улыбкой, что проглянула некогда среди старческих морщин, когда юноша в первый раз предложил служанке кров. Рамон-Алонсо собирался столько всего порассказать ей о своем родном доме: о том, как там уютно и сколько там чудесных укромных уголков и приветных комнат, и до чего там покойно и отрадно, и как служанка сможет прохаживаться там невозбранно, и никто ей слова дурного не скажет, и станет она неспешно обметать пыль со старых гобеленов, и отдыхать, когда вздумается, и трудиться в охотку, лишь ненамного опережая паука, что плетет себе свои сети, пока сквозь западные окна не хлынут алые закатные лучи; а тогда присядет она и станет наблюдать за лицами древних героев – как алеют и оживают они в закатном свете, и все гобелены пробуждаются в этот миг, ибо такова магия солнца. Нет, этого слова лучше не произносить; она ведь так устала от магии. Надо бы сказать «таково благословение солнца», ведь лучи его и впрямь благословляли бы ее старческое лицо ввечеру, в утешной тишине его отчего дома. Но все слова его смолкали перед этой загадочной улыбкой, и Рамон-Алонсо больше ничего к тому не прибавил.

– Тогда я провожу тебя в Арагону, – сказал он, помолчав.

– Как скажешь, – отозвалась она.

Юноша взять не мог в толк, почему Анемона так равнодушно говорит о своей обожаемой Арагоне, и улыбки ее тоже не понимал. А старуха между тем уже отдохнула; конец был близок; придется отдать ей тень. Юноша снова устремил взгляд на кудрявую девичью головку, на радостно приоткрытые губы и тонкий силуэт милой тени; затем поднял взгляд и понял, что конец не просто близок – он уже и настал. Ибо какой-то человек шел в их сторону по тропинке, которая вилась по холму за пределами леса, и гнал перед собою осла, нагруженного всяческой зеленью на продажу. Если Рамон-Алонсо помешкает с выполнением своего рыцарского слова еще немного, прохожий того гляди заметит, что у старухи нет тени.

Юноша вздохнул в последний раз.

– Встань, пожалуйста, – попросил он. И в свою очередь вскочил на ноги.

Старуха поднялась, не говоря ни слова, и послушно осталась стоять как велено: ее смятение сменилось безмятежным спокойствием – вот так же спокойна заледеневшая гладь горного озера в разгар зимних бурь. Рамон-Алонсо поднес к Анемоне тень и опустился на колени в траву у ее ног. Расстилая тень на земле, он повернулся к служанке спиной, чтобы в последний раз полюбоваться на силуэт, который так полюбил, прежде чем он превратится в тень, отбрасываемую одряхлевшей плотью, жертвой неумолимого времени. Юноша знал: эти последние мгновения не сулят ничего, кроме боли, и лучше было бы повернуться лицом к служанке и посмотреть, так сказать, времени в лицо. Однако ж он не сводил взгляда с тени. Вот тень прилепилась к самым пяткам старухи. Сдвинулась немного левее, выровнявшись по солнцу; очертания складок одежды чуть дрогнули. Но Рамон-Алонсо неотрывно смотрел только на очаровательную головку, чтобы напоследок налюбоваться кудрями. А кудри – вот они, никуда не делись, они все так же задорно вились; и все так же удивленно приоткрывались губы. Юноша стоял на коленях, молча, недвижно – так пророк коленопреклоненно внемлет откровению, слова которого затихают вдали. А тень до сих пор не приняла форму той старческой плоти, которая ее отбрасывала.

И тут у Рамона-Алонсо за спиной раздался нежный смех, и переливы его – если, конечно, в переливах есть какой-то смысл, а беззаботная веселость обладает даром речи – были сродни перезвону ручьев, к которым внезапно нагрянула весна, вприпрыжку сбежав вниз по альпийским долинам, пока еще неведомо для фиалок, и освободила шумливые потоки от многомесячных льдов. И отозвалась тень, юная тень с удивленно приоткрытыми губами. Тень той, что смеялась, весело встряхивая кудрями.

Рамон-Алонсо завороженно глядел прямо перед собою, как глядят заплутавшие мореходы на паруса; он видел, как задорные кудряшки взлетают вверх-вниз, как сомкнулись полуоткрытые губы. Юноша все еще ждал и страшился перемены; а никакой перемены так и не наступало. И захлестнуло юношу изумление еще более великое, нежели даже его неизбывное горе. Как такое может быть? Как иссохшая, одряхлевшая плоть может отбрасывать такую тень? И снова послышался тихий смех.

Только тогда юноша оглянулся и увидел ее – увидел сущность, отбрасывающую такую тень; увидел юную девушку, которую полюбил; тень оказалась сильнее чародейского дара. Постылое бессмертие сгинуло; разрушительное действие годов, умноженных магией, тоже сошло на нет; морщины и жидкие, вислые пряди исчезли при соприкосновении с тенью, ибо хоть она и слабее всех материальных предметов, однако ж среди духовных субстанций и всех тех сущностей, что с ними воюют, тень, в силу того, что она имеет зримую форму, считается почти материей, и она оказалась сильнее магии. В обмен на свою тень Анемона получила магические годы, но теперь тень вернулась, и пагубная сделка оказалась расторгнута, и последствия всех этих темных лет развеялись при внезапном соприкосновении с реальностью; ибо тень была реальна и заняла свое законное место в повседневной действительности, а магия призывала себе на помощь не более чем иллюзорные силы.

Рамон-Алонсо немало подивился при виде того, как материя обрела форму тени, ведь он так привык к увядшим, одряхлевшим чертам служанки, которыми наделили ее магические годы, что полагал, будто это и есть ее истинное обличье. Но в истинном своем обличье синеглазая Анемона мягко смеялась его изумлению – смеялась в лучах солнца, и весело подпрыгивали ее золотые кудряшки. Один лишь грустный взгляд устремила она на свою прелестную юную тень, и смех девушки умолк, а затем синие глаза вновь обратились к Рамону-Алонсо, и Анемона опять заулыбалась.

– Ну что? – спросила она.

– Ты знала? – Таковы были первые слова юноши к ней.

– Знала, – кивнула она.

– Но как?

– Я долго прожила в окружении магии, – удрученно отозвалась она.

– Неужто магия может вот так проявляться и исчезать? – удивился Рамон-Алонсо.

– Уж такова ее суть, – подтвердила девушка.

А Рамон-Алонсо все еще не мог поверить глазам своим.

– Сделка расторгнута, – объясняла Анемона, – тень моя вернулась ко мне.

– Но выходит, не тело твое отбрасывает тень, а твоя тень как бы отображает тело, – потрясенно промолвил юноша.

– То, прежнее тело было просто-напросто иллюзией, – сказала она.

– Но ты? Где была ты? – недоумевал юноша.

– Оно не было моим истинным «я», – медленно произнесла Анемона.

Рамон-Алонсо принялся было расспрашивать ее об этаком диве, но Анемона отвечала все медленнее, устало путаясь в словах и сбиваясь с мыслей. Она уже начинала забывать.

Мрачный дом, чародей, пагубная сделка, длинные-предлинные коридоры и угроза для спасения души – все это погружалось в забвение следом за жидкими лохмами волос и глубокими длинными морщинами. Попытки вспомнить давались Анемоне все труднее, и вскоре вниманием ее завладели цветы, и блестящие травинки, и бабочки, и девичьи причуды, и понял Рамон-Алонсо, что больше ничего не сумеет у нее узнать о сути иллюзий и, вероятно, так никогда и не поймет, какой властью обладают тени среди бесформенных незримых сил, таких как магия. А пока ее воспоминания о магии меркли, затухал и его собственный интерес к иллюзорным сущностям, ведь юноша обрел одну-единственную истинную иллюзию; и в свете любви все прочие иллюзии для него тускнели и угасали – да и материальные сущности тоже выпадали из поля зрения, если на то пошло, ведь погонщик с осликом, нагруженным зеленью на продажу, как раз прошагали мимо, но ни Анемона, ни Рамон-Алонсо никого и ничего не заметили – ни прохожего, ни осла, ни поклажи, и хотя и ответили на приветствие погонщика, но сами не отдавали себе в том отчета. В мерцающей дымке, сотканной из золотого солнечного света и бессчетных грез, что двигалась вместе с ними и отгораживала их от того, что мы называем окружающим миром, эти двое неспешно уходили все дальше от опушки леса.