– Давным-давно, – повела рассказ служанка, – много воды с тех пор утекло! – я жила в доме своего отца в Арагоне. В те солнечные дни не было у меня иных дел, кроме как приглядывать за отцовским садом да распевать песни; вот разве что зимой я иногда хаживала с ведрами на реку за водой для матушки, если колодец в нашем саду покрывался льдом. Сдается мне, в тогдашние времена летом солнце светило ярче, нежели сейчас, а внезапная весна щедрее одаривала радостью; я помню пышную роскошь лесов по осени, о да, и великолепие зимних вечеров, какого я, увы мне, вот уже много лет как не видела. А поскольку никаких иных дел у меня не было, я подрастала себе, покуда дивные месяцы года сменяли друг друга, и дышала красотой, и любовалась ею, и не собственными своими заслугами, но лишь Господними щедротами за столько праздных и мешкотных лет выросла я красавицей. Да-да, молодой человек, – (по-видимому, Рамон-Алонсо изменился в лице), – даже поломойки были когда-то хороши собой.

Я не знала любви, потому что среди тех, которые порою наведывались с гитарами поиграть в сумерках подле нашего сада, никто так и не сумел затмить великолепием мои грезы, а грезила я об Арагоне.

Но вот, когда мне было семнадцать, однажды ввечеру явился в нашу деревню одинокий путник – чуднее свет не видывал! – а пришел он из лесу, спустившись по склону. Помню как наяву его алый плащ, и затейливую шляпу, и весьма почтенный вид. Дело было летом, на исходе дня, когда запорхали нетопыри. На границе нашего сада он остановился – я все видела из окна – и вытащил из-под плаща флейту, а не то свирель, и сыграл одну-единственную ноту. На странный звук выбежал мой отец, увидел незнакомца и снял перед ним шляпу, ибо тот умел произвести впечатление, и спросил, в чем его нужда. И заявил Магистр – да-да, кто ж это и был, как не он! – заявил лукавый чародей, что ему нужна поломойка, работящая девица, которая станет прибираться в его лесном доме. Отцу бы сказать, что под его кровом подходящей девушки нет. Но тот вступил с гостем в беседу, и вышла моя мать, и они долго толковали о чем-то втроем. Не знаю, как чародею удалось убедить моих родителей, но произвести впечатление он мог, что правда, то правда. Мало кто умел себя подать так, как он. Родители мои были небогаты и подыскивали для меня работу, а он раздавал золото горстями, не считая; и все равно не понимаю, как он их уговорил.

Матушка позвала меня и велела мне пойти с сеньором: я-де буду вести хозяйство в его роскошном доме под сенью леса, а он заплатит мне столько, сколько мне и не снилось, и вскоре я вернусь в Арагону с богатым приданым. О да, он заплатил мне столько, сколько мне и не снилось; но назад я так и не вернулась, я больше не вернулась домой. Однажды я попыталась, да только меня уж не пустили.

Чародей не желал ждать: мне приказали сейчас же собираться в дорогу. Я поступила как велено, и попрощалась с родителями, и ушла за незнакомцем в вечерние сумерки. Выйдя из сада, я обернулась и увидела, что мать с тревогой смотрит мне вслед, но она не позвала меня назад. И я печально побрела за странным чужаком, думая об Арагоне, – как же тяжко было у меня на сердце! И тогда, даже не оглянувшись на меня, он вытащил из-под плаща дудочку и сыграл на ней еще одну ноту, и весь мир словно бы преобразился до неузнаваемости, и вечер стал средоточием дивных чар, и я позабыла Арагону. Я шла за незнакомцем, завороженная чудесами, как будто бы вызванными одной-единственной нотой из самых дальних пределов волшебного мира. Казалось, за гребнями холмов и по другую сторону густых кустов притаились создания Эльфландии и порождения фантазии – послушать, что за мелодию маг сыграет. Но он больше не играл. Так он привел меня в лесной дом.

Эх, в ту пору глаза мои были не то что сейчас, не как две тусклые дождевые лужицы; они сверкали огнем, они были того же оттенка, что озера под солнцем в летний день. У меня были мелкие белые зубки – да-да, у меня! И веселые золотые кудряшки – не то что эти лохмы, Господь мне свидетель! Ой, до чего ж я любила свои кудри! И фигура у меня была стройнее, прямая и гибкая как тростинка! А лицо… Эх, молодой человек, уж всяко не эти глубокие морщины да складки!

Рамон-Алонсо неуютно заерзал. Кто поверит в красоту, которую нельзя увидеть своими глазами? Иссохшая немощь заслуживает жалости, и юноша от всей души пожалел старуху. Но красота требует любви. А разве может он полюбить легенду о красоте, пустые россказни старухи? Рамону-Алонсо казалось, что лучше промолчать. Эти жалкие притязания не будили в нем сочувствия к злополучной служанке – напротив! Словам ведь не возродить ушедшую красоту. Юноша неловко потрепал дряхлую поломойку по морщинистой, с выступающими венами, руке, что безвольно покоилась на соломе.

– Да-да, конечно, – утешающе промолвил он. – Все течет, все меняется. Не сомневаюсь, ты когда-то была очень хороша собой.

Старуха вздохнула: он так ничего и не понял.

– Тогда-то все и случилось, – с нажимом произнесла она, и старые глаза ее внезапно вспыхнули, – тогда-то маг и забрал мою тень.

По этому взгляду и по этому голосу Рамон-Алонсо догадался, что ему сказали нечто очень важное, прежде чем осознал что бы то ни было еще. Он во все глаза воззрился на поломойку, она ему кивнула – но он по-прежнему ничего не понимал. И вдруг громко воскликнул:

– Тень красавицы!

И старуха закивала.

Минуты текли. В любой момент мог появиться тот, кого оба они так страшились. Рамон-Алонсо вскочил, побежал в кабинет, посвященный магии. И снова склонился над ларцом с тенями. И снова произнес заклинание. Замок открылся, и юноша отыскал тень служанки. Все остальные тени он запер в ларце, а прелестную юную тень бережно понес старухе-поломойке.

Несмотря на необходимость поторопиться, нес он тень медленно, ведь дружба и рыцарский обет требовали отдать тень старухе, а как только это произойдет, его любви придет конец. Ибо Рамон-Алонсо хорошо знал, что тень и сущность должны быть сходны и что старуха-поломойка никак не может отбрасывать тень стройной, прелестной девушки. По пути Рамон-Алонсо не сводил глаз с этого безмятежного профиля и разлетевшихся кудрей и шепотом с ними прощался. Ибо он полюбил эту тень с первого взгляда – как не любил доселе ни одну смертную девушку. Это была та самая первая любовь, над которой порою посмеиваются старцы, предрекая, что она пройдет. Но теперь, думал Рамон-Алонсо, она пройдет навсегда и заберет всю радость из его жизни, и останется лишь серое уныние. Юноша не задумывался ни о том, что любви этой всего-то час от роду; ни о том, что любовь его отдана всего-то навсего тени; он вообще ни о чем не задумывался. Его захлестнуло горе – глубокое, как доводы мудрейших старцев; и никакие доводы не могли облегчить эту тяжесть.

Еще совсем недавно он наметил себе будущее, в котором обойдет всю Испанию, неустанно разыскивая девушку, потерявшую тень; но теперь, когда девушки больше не было, будущее казалось пустым и беспросветным.

Рамон-Алонсо вошел в грязный закуток с метлами и тазами, где на охапке соломы сидела поломойка, и застыл на месте, не сводя глаз с тени.

Как долго он простоял там, юноша не знал и сам. Есть любовь, которая дается единожды и на всю жизнь. Такая любовь озаряет воспоминания ясным светом и расцвечивает все будущие годы. Она пронзает время, как молния – воздух. Ее длительность в часах не измеришь. Как долго он простоял там, юноша не знал.

Наконец он подошел к служанке.

– Вот твоя тень, – сказал он.

Если бы утешение было для него возможно, то при виде радости, озарившей старческое лицо, он непременно бы утешился.

– Да, – подтвердила она, – это моя тень.

Произнесла она это шепотом, как порою говорят люди при виде редкостного заката или над могилой юного героя, погибшего слишком давно, чтобы стоило о нем горевать.

Старуху так и тянуло приголубить свою тень и пригладить ей кудри, но она вовремя отдернула руку, ведь тень сразу прилепилась бы к ней, а служанке хотелось воссоединиться с тенью не под этим зловещим кровом. Рамон-Алонсо и Анемона постояли так какое-то время, глядя на тень, что лежала на руке юноши; а мгновения, от которых зависела их жизнь, утекали прочь, ведь в дальнем коридоре уже раздавались шаги чародея – он уже встал, а служанка и ученик его не услышали.

– Ты некогда была чудо как хороша собой, – промолвил Рамон-Алонсо.

– О да, – улыбнулась старуха, не сводя глаз с тени.

Юноша вздохнул.

– Забирай свою тень, – отрывисто бросил он.

И в этот миг служанка уловила-таки поступь чародея, который со всей очевидностью направлялся к ним.

– Он идет сюда! – воскликнула старуха.

Рамон-Алонсо прислушался. Да, верно; служанка не ошиблась. И тут он вспомнил, что позабыл свой платок в трещине оконного стекла в кабинете, посвященном магии. Теперь эти двое переговаривались не иначе как шепотом. Все ближе и ближе звучали шаги в коридоре: маг находился между ними и входной дверью, открывающейся в лес. Рамон-Алонсо порывисто шагнул к старухе, и тень потянулась к ней.

– Нет-нет, – зашептала Анемона, – он не должен нас увидеть.

– Здесь, в углу, совсем темно, – указал он.

– Нет-нет, – замотала головой старуха, – надо бежать.

Они бросились бежать по коридору, удаляясь от входной двери; маг неспешно шел за ними. Они пытались догадаться по его шагам, подозревает ли чародей что-либо. Не укрепился ли чародей в своих подозрениях, обнаружив их бегство? А какое при нем оружие, земное или иномирное, клинок, рассекающий смертную плоть, или лезвие, пагубное для теней? Они страшились как раны, которая оборвет все их земные надежды, так и удара, который навсегда отсечет их тени от вечного спасения, так, что их беспомощные души разделят судьбу своих теней. Дом полнился страхами.

Служанка и ученик бежали все дальше, Рамон-Алонсо по-прежнему держал в руках кудрявую тень и слышал, как маг неотвратимо идет за ними. Он что-то подозревает или знает? Неужто в столь неурочный час он уже успел открыть ларец и пересчитать все тени? Если да, то магу и впрямь все известно. Но если с утра пораньше он просто заглянул в кабинет, увидел платок и сразу же отправился искать Рамона-Алонсо, значит он только подозревает. Однако ж в подозрениях своих Магистр Магии зачастую был столь же прозорлив, как и смертные в своих расчетах. Такие мысли проносились в уме наших героев еще быстрее, чем сами они бежали по коридору.

Шаги чародея уже раздавались у них за спиною, все ближе и ближе, и тут старуха вдруг резко потянула Рамона-Алонсо куда-то в сторону: там, где от стены отошли две доски, беглецы протиснулись в зазор и забились в укромный закуток за панельной обшивкой. Вот уже много лет служанка знала про это потайное укрытие. Крысы, сырость, древоточцы и прочие слуги времени постепенно его расширили. Теперь там как раз хватало места для двоих. Они затаились за обшивкой, слыша, как шаги неуклонно приближаются; все это время Рамон-Алонсо крепко сжимал тень в руках, хотя она трепыхалась и рвалась к служанке. Старуха, несмотря на одышку, затаила дух; шаги раздались совсем рядом – и начали удаляться. Было понятно, что маг разыскивает беглецов, но, когда он прошел так близко, им подумалось, он еще не знает о том, что ларец был открыт. Ибо на ходу чародей вопрошающе бормотал себе под нос:

– Рамон-Алонсо? Рамон-Алонсо?

Служанка крепко стиснула запястье юноши и прислушалась: шаги чародея затихали вдали.

– Вот теперь пора, – внезапно объявила она.

Они опасливо встали – одна из досок все-таки скрипнула! – выбрались из своего закутка за трухлявой обшивкой и на цыпочках поспешили прочь; они услышали, как чародей повернул и зашагал по коридору назад – и вот тогда они со всех ног кинулись к входной двери.

Чародей ускорил шаг, но служанка и ученик успели добежать до порога и выскочить наружу еще до того, как его увидели, хотя то и дело оглядывались через плечо. Они поспешили прочь через чащу – не только того ради, чтобы скрыться от преследования, но и чтобы оказаться как можно дальше, прежде чем маг пустит в ход свои чары, ведь оба опасались: как только хозяин дома обнаружит, что они скрылись, он поднимется в свой зловещий кабинет, достанет из заговоренного сундука какое-нибудь могущественное колдовское оружие и обрушит его смертоносную силу на лес. И правы они были, что мчались, не чуя под собою ног, хотя они-то не знали, в отличие от тех, кто изучает науку магии, что сила любого заклятия и любых чар убывает пропорционально расстоянию.

Маг так и не поймал их ни с помощью оружия, ни с помощью заклинаний: они живыми и невредимыми пробежали через лес, и уже на опушке, в благодетельном солнечном свете, который больше чем все прочее, науке доныне известное, препятствует распространению чар, старуха обессиленно рухнула в траву.