Рамон-Алонсо сошел вниз, с жадностью позавтракал и поспешил обратно в кабинет, посвященный магии, где и нашел чародея на привычном месте. Во взгляде Магистра читался упрек, ведь юноша припозднился, но мудрый старик не стал тратить слов впустую, оставив их для обучения языческим заклинаниям, и тотчас же приступил к уроку. С каждым днем намерения Магистра становились все яснее, и теперь юноша догадался, к чему дело идет: это его имя когда-нибудь станет внушать не меньшее почтение и ужас, нежели имя того, кто некогда заведовал кафедрой магии в Сарагосе; это он будет так же мудр, и одинок, и всем чужд, как и хозяин зловещего дома в лесу; это он обретет власть, от которой добрых христиан бросает в дрожь, и матери, не сумев дозваться заигравшихся детей долгими вечерами, когда тем давно пора в постель, в качестве последнего средства припугнут их Рамоном-Алонсо. Кровь юноши вопияла противу такой кошмарной судьбы, и птицы помогали ему, взывая из лесу, и даже солнечный свет был словно бы на его стороне и против магии. Вчера Рамон-Алонсо не дерзнул протестовать против чего бы то ни было, чему Магистр сочтет нужным его учить, ибо юноша полагал, что только многолетним подобострастием, и не иначе, сумеет вернуть себе тень, но теперь ему придала сил новая надежда, и он задал вопрос, который сам по себе звучал протестующе. Магистр неспешно и обстоятельно объяснял ученику некое заклинание великой мощи, когда Рамон-Алонсо вдруг спросил:

– Господин, а может ли человек, применяющий такое заклинание, рассчитывать на спасение души?

– Спасение души! Спасение души, скажешь тоже! – фыркнул Магистр. – Это же удел бессчетных миллионов! Самое что ни на есть обыкновенное посмертие для половины рода человеческого! Или ты поставишь спасение души на одну доску с чужестранными языками, рунами и чарами, со знанием древних хроник и видением грядущих войн? То ли дело – предугадать час возвращения кометы и беседовать из здешних убогих полей с духами, которые странствуют от мира к миру, то ли дело – обладать властью менять пути звезды? Скорее предпочел бы я пылать ярым пламенем рядом с графом Горы, который заведовал кафедрой магии в Сарагосе, гореть в этом слепящем великолепии, которое мучает его, но не усмиряет, нежели разделил бы с невежественными простецами вечное блаженство – удел пошлой праведности! О да; а что до серы, по которой ступает он, пусть и проклят, но всеми почитаем, так даже короли не колеблясь падали ниц лицом в эту самую серу пред его славой, что гремит сквозь время и разносится далеко за земные пределы.

Рамон-Алонсо не посмел ничего к тому прибавить: как если бы школяр, сидящий за книгами в душной классной комнате, вдруг заявил, что какая-то там мальчишеская игра, о которой мечтает его сердце, важнее, нежели высокочтимое учение, кое преподают ему с кафедры. Маг уже начинал злиться; Рамон-Алонсо склонился над персидскими заклинаниями, но мысли его были далеко – вместе с его надеждой и его формулой. Молча корпел он над книгой, пока маг претворял в жизнь свой замысел сделать его своим учеником, достойным грозной мудрости, которая передавалась сквозь века трудами Повелителей Ужаса. Но вот наконец черная фигура Магистра удалилась из полутемного кабинета, и Рамон-Алонсо остался наедине со своей надеждой.

А надеялся он на то, что первые два слога правильны и замок вибрирует, уже готовясь открыться, пока заклинание проходит сквозь медь, – но всякий раз последний слог «аб» обманывает его ожидания. Так что теперь ему нужно всего-то опробовать тысячи возможных звуков, которые могли бы составить последний слог, вместо того чтобы умножить их еще на многие тысячи и трудиться до глубокой старости. Чародея не будет несколько часов, он вернется после полудня для очередного постылого урока. Все, что окружало Рамона-Алонсо в кабинете, посвященном магии, в отсутствие хозяина берегли и хранили заклятия: юноша ведать не ведал, обнажая шпагу против магии, что заклятия эти могли бы оживить одного из крокодилов и крокодил сожрал бы его с потрохами, если бы Магистр не нуждался в ученике. Но Рамона-Алонсо занимало лишь одно-единственное заклинание. Он поспешно опустился на пол рядом с ларцом, и на сей раз все его варианты начинались с «тин-юн», и только последний слог он всякий раз менял. И снова, прикасаясь к замку, Рамон-Алонсо ощущал, как замок подрагивает, когда он произносит второй слог, и замирает неподвижно, услышав окончание. Юноша все больше уверялся в том, что разгадал секрет на две трети и что освободит свою тень уже через несколько часов, а не лет. И тогда он вернет тень несчастной старухе, и бежит из этого зловещего дома, и заработает на приданое Мирандоле каким-нибудь более простым способом, среди неученого люда, и не станет больше иметь дела с теми, которые презирают вечное блаженство. В течение этих нескольких часов юноша трудился терпеливее многих ученых, изучающих математику, или шахматистов, анализирующих позиции и дебюты. Однако ж к тому времени, как вернулся Магистр, Рамон-Алонсо успел перепробовать только слоги, начинающиеся на «б», и замок на ларце с тенями даже не шелохнулся.

Немало утомительных часов прошло за изучением языческих искусств Персии; и все это время Рамон-Алонсо думал о рае, как мальчишка в школе мечтает о зеленых полях. Я не стану и пытаться передать всю безотрадную скуку этих часов. Они текли ровно с той же скоростью, с какой идут обычно часы, если измерять их ход движением Земли, посредством которого отсчитывается время; но если измерения умозрительны и если часы отмечены нетерпением, тоской и усталостью – как в случае Рамона-Алонсо, – то по таким меркам текли они медленно. Но нетерпение людей имеет свой конец, равно как и каждый из оборотов Земли вокруг своей оси, и вот настала ночь, и маг удалился. Куда он отправился, Рамон-Алонсо знать не знал – может, спать, а может, подумалось юноше, общаться через бездны пространств с прóклятыми душами. Рамон-Алонсо слишком много работал и слишком мало спал, но усталости не ощущал, – напротив, в крови у него разлился лихорадочный жар и подтолкнул его к бурной деятельности: он опустился на пол у ларца с тенями и быстро-быстро затараторил варианты заклинания. Темнота полнилась сквозняками, и тихими звуками, и мотыльками, и совами, и звездами, и повсюду вокруг шныряли мыши. Настала полночь, и одинокая фигура, скорчившаяся над ларцом, уже нашептала замку все слоги, начинающиеся с «в» и «г». Вдохновение не снисходило на него, дабы облегчить ему труд, но юноша упрямо держался за свою формулу – бесконечно однообразную и монотонную: тысячи комбинаций, все из которых начинались с «тин-юн». Рамон-Алонсо не следил за неспешными переменами в ночи, он почти не смотрел в окно, и однако ж черные ветви, наискось перечеркнувшие звезды, запомнились ему на всю жизнь, и впоследствии всякий раз при виде ветвей и звезд он не мог избавиться от тягостных мыслей. Разум его был заполонен надеждами и разочарованиями, как лес – мелкими хищниками, что выходят на охоту во тьме; а вот отчаяние в ту ночь не приходило, ведь юноша твердо решился не поддаваться отчаянию, пока не испробует последний из звуков для третьего слога. Звезды побледнели, словно им занедужилось; рассвет тащился над землей, словно бы изнемогая, как казалось Рамону-Алонсо; голоса птиц резали ему слух, ставший болезненно-чутким от усталости; но он все говорил и говорил. К уже опробованным слогам добавились те, что начинались с «к», «л» и «м». Они продвигались медленнее, чем те, что начинались, скажем, на «г», потому что, как казалось юноше, за «г» не могут следовать ни «б», ни «т», равно как и многие другие согласные, а это сократило количество предполагаемых звуков вполовину. И наконец Рамон-Алонсо дошел до звука «х» и понадеялся, что за «х» тоже мало что может следовать.

Рассвет разгорался. Юношу снова захлестнула безысходность, по мере того как из тьмы выступали мириады материальных форм, и у всех у них было то, чего ему так вопиюще недоставало, и каждый предмет мог похвастаться тенью – тени не было у одного только Рамона-Алонсо. И вот встало солнце – хотя до поры до времени еще пряталось за деревьями. И внезапно дужка замка откинулась. «Тин-юн-хань» – вот каким оказалось заклинание.

Рамон-Алонсо торопливо снял замок и с опаской открыл крышку. В нем было полным-полно теней. Тени затрепетали, и Рамон-Алонсо поспешно захлопнул ларец, подошел к окну, заткнул трещину в оконном стекле носовым платком, чтобы тени не разлетелись, и только тогда вернулся к ларцу. Он чуть приподнял крышку и вытащил одну из теней, взяв ее двумя пальцами за пятки – так же, как на его глазах чародей держал некогда его собственную тень. Рамон-Алонсо положил тень на пол и поставил сверху склянку, снятую с полки: он не сомневался, что любой материальный предмет способен удержать нечто настолько эфемерное. Затем он извлек из ларца еще одну тень и обошелся с нею так же. А затем и третью, и четвертую. Тени были разные – мужские и женские, юные и старые. Алое солнце заглянуло в окно и увидело человека, лишенного тени, который раскладывал на полу эту странную подборку и придавливал тени одну за другой небольшими утяжелителями. Под взглядом алого солнца эти тени не росли, они ведь были бесхозными и давным-давно потерялись. Они лежали на полу серыми силуэтами, слабо трепыхаясь. И тогда – и тогда Рамон-Алонсо отыскал свою собственную тень! Он тотчас же ее узнал. И приложил к пяткам. Тень скользнула к ним и сразу же прикрепилась намертво, и Рамон-Алонсо поклялся про себя, что никогда больше с нею не расстанется – ни за какую цену и ни за какую мзду, – а тень между тем разом выросла и удлинилась в утреннем свете. В тот миг Рамон-Алонсо и его тень танцевали вместе, словно были равны пред материей, оба – весомые и осязаемые, оба – обладающие реально ощутимой плотностью. Действительно, поначалу Рамон-Алонсо совсем не испытывал того чувства превосходства, что материя ощущает по отношению к теням; он знал лишь, что ему вернули то почетное место, которое занимает человек среди твердых тел, и что в загробной жизни он спасется; они танцевали не как хозяин и его тень, но на равных. Рамон-Алонсо самозабвенно кружился по кабинету, а тень, весело подскакивая, металась по стенам следом за ним. Юноша, ликуя, проносился мимо предметов обстановки, зная, что, насколько материя вообще способна чувствовать, все эти предметы еще недавно презирали его как существо низшего порядка, ведь он и сам посчитал себя ничтожеством в сравнении с ними, ибо завидовал всем и вся, обладающим тенью. Ночная усталость и ужас схлынули, и танцевал юноша в упоении радостью, и буйство и причудливые пируэты его прыгучей тени словно бы свидетельствовали, что и она радуется вместе с ним. Наблюдая, как тень беззвучными подскоками поспешает за его беспечными шагами, он начинал понимать, как душа может последовать за тенью, ведь здесь, на твердой Земле, тень следует по пятам за хозяином. Рамон-Алонсо все танцевал и танцевал, пока новая усталость – усталость приятная, не та, что была порождена ужасом и однообразием, – не растеклась по мышцам, затрудняя поступь. Тогда юноша и его тень присели отдохнуть. Снова подошел Рамон-Алонсо к ларцу, и следующая же тень, которую извлек он на свет, оказалась гибкой и грациозной тенью стройной девушки, чьи кудри словно бы мгновение назад разлетелись при резком повороте головы. Тонкий профиль, чуть приоткрытые юные губы… эта молодая тень была исполнена изящества, словно сама Весна внезапно явилась к той, что с замирающим сердцем ждала на рассвете, пока старшие спали. Дева на пороге Весны… Долго смотрел Рамон-Алонсо на нежный девичий профиль, в воображении своем слыша пение птиц, и далекий перезвон овечьих колокольчиков, и все отрадные звуки минувших лет, что угадывались в этом удивленном взгляде. Кто она такая, эта немыслимая красавица? – гадал юноша. Где она живет? Какие поля одаряют такой прелестью? Что ж, он теперь человек в полном смысле этого слова, у него снова есть тень. Ему не нужно больше таиться и прятаться от мира. Он больше не завидует материальным предметам. Он обойдет всю Испанию в поисках этой девушки с кудрявой тенью. И мысли его устремились в воображаемые золотые дни.

Спустя какое-то время Рамон-Алонсо очнулся от этих мыслей и вспомнил про свой обет и про свое обещание служанке. Он вернулся к ларцу; но не стал придавливать к полу тень с разлетающимися кудрями, и она легко парила в воздухе, пока юноша доставал из ларца все новые тени. Солнце еще не показалось над верхушками деревьев, но проблескивало между стволами, когда Рамон-Алонсо достал последнюю тень. Были там тени двух дородных старух, была милая кудрявая тень; все остальные оказались мужскими. А вот тени, которая могла бы принадлежать старой поломойке, в ларце не обнаружилось.

Прежде чем снова запереть тени в ларце, юноша удостоверился, что сможет освободить их снова. Он захлопнул ларец, навесил замок и произнес заклинание; и замок снова открылся. Он проделал это дважды или трижды. А затем снова стал брать тени двумя пальцами, большим и указательным, и одну за одной убирать внутрь. В последнюю очередь он подошел к той стройной и грациозной кудрявой тени, которая свободно порхала по кабинету: тень пустилась от него бежать, а он за ней, и быстро поймал ее, ведь бегала она не быстрее, чем в те времена, когда спешила по пятам за юной девушкой, гуляющей по весенним полям. Эту тень Рамон-Алонсо тоже убрал обратно в ларец, хотя и не сдержал слез. Оставил он при себе только свою собственную. Затем он закрыл замок и поспешил прочь из кабинета – ему еще предстояло много чего сделать. Сперва нужно было повидать служанку и сказать ей, что свершить рыцарский подвиг ему не удалось, но он готов защищать ее своей шпагой везде, куда бы она ни решила пойти, если только согласится бежать из зловещего лесного дома; долг обязывал его к тому теперь, когда он не мог больше надеяться отыскать ее тень, которую обещал вызволить. А потом следовало вернуться в кабинет, где хранится заветный ларец, до прихода его хозяина, и ждать там в самом темном углу, чтобы Магистр Магии ни в коем случае не заметил, что юноша добыл-таки из ларца свою тень. И тогда он непременно покинет Магистра, но на таких условиях, чтобы иметь возможность вернуться под его кров одним счастливым днем, когда отыщет девушку, потерявшую кудрявую тень. Эту тень он всенепременно вызволит и отдаст ей, и вернет девушке ее законное место в материальном мире, и женится на ней, и навсегда отринет магию. Рамон-Алонсо пообещал служить старухе своим клинком, а между тем уже задумал новый подвиг, даже не успев еще сбежать из чародейского дома. Но если маг заметит его тень до того, как юноша уйдет, или заглянет в ларец и обнаружит недостачу, то опрометчивым его планам и золотым надеждам вряд ли суждено сбыться. Дерзкий ученик всенепременно погибнет от красноватой вспышки молнии или под каким-нибудь страшным заклятием, и Магистр заберет свою плату.

Рамон-Алонсо кинулся к служанке. С каждым его шагом утреннее солнце поднималось все выше и приближалcя тот час, когда юноше предстояло встретиться с магом. Запыхавшись, он вбежал в укромный закуток, где жила поломойка в окружении своих ведер.

– Анемона, – воскликнул он, – я открыл ларец! – (У старухи разом перехватило дыхание.) – Но ее там нет.

– Что за ларец? Неужто ларец с тенями? – прошептала служанка.

– Он самый, – кивнул юноша. – Смотри, я отыскал свою тень! Но вот твоей тени там не было.

Она опустила взгляд – и при виде спасенной тени лицо служанки просияло такой радостью, что преобразилось до неузнаваемости. Рамон-Алонсо рассказал ей, как избавился от фальшивой тени и как нашел настоящую. Рассказал о других тенях, которые обнаружил в ларце, описал две дебелые старушечьи тени, которые никак не могли принадлежать Анемоне, и не без смущения описал стройную юную тень – поначалу в двух-трех словах. Но старуха, притом что сама она все больше помалкивала, каким-то непостижимым образом заставила его разговориться, и вскоре стало ясно, что юноша без памяти влюбился в тень с разлетевшимися кудрями и чуть приоткрытыми губками.

– Но твоей тени там не было, – промолвил он, – и теперь мне ее уже не найти; но, если ты согласна немедленно бежать из этого дома, моя шпага станет тебе защитой вместо твоей тени, куда бы ты ни направилась.

Старуха сгребла в кучу немного соломы.

– Сядь, – велела она.