Убедившись, что она не в силах утишить бурное, безысходное отчаяние юноши, служанка возвратилась в свой унылый закуток, где хранились метлы и ведра, а Рамон-Алонсо затаился в коридоре, дожидаясь появления мага и думая лишь о том, как бы добраться до ларца с тенями: при этом он ведать не ведал и знать не знал, как вызволить оттуда тени. Тут Рамон-Алонсо осознал, что рука его все еще сжимает шпагу, и, приглядевшись, даже в столь мерклом свете заметил: клинок потускнел и блестящая сталь посерела, соприкоснувшись с магией. Долго прождал юноша. В окружении стольких теней, сам тени не имея, он снова позавидовал самым обычным неодушевленным предметам с их незатейливыми тенями, которые ни у кого удивления не вызывают. Маг засиделся в своем полутемном логове допоздна, и Рамон-Алонсо уже неуютно гадал про себя, что за кошмарные замыслы тот строит противу мятежного ученика, посмевшего обнажить клинок в кабинете, посвященном магии. А хозяин давным-давно позабыл про Рамона-Алонсо и размышлял о вопросах, о которых юноша даже и не догадывался. О том, что ему пришлось защищать свои тени с оружием в руках, Магистр Магии задумывался не больше, чем гроссмейстер, отправляясь в одиночестве поизучать премудрости испанской партии[8], беспокоится насчет того, запер ли он дверь своей комнаты. Чародей уже выбросил из головы и поединок, и противника и в воображении своем, наедине с самим собою, отслеживал прихотливые орбиты неведомых лун.

От этих своих занятий он отвлекся очень поздно: Рамон-Алонсо увидел, как темный силуэт мага обозначился в дверном проеме, только когда вечерний свет в коридорах давно догорел. К радости юноши, дверь так и осталась широко распахнутой; не успели шаги чародея окончательно стихнуть вдали, как юноша уже вбежал в кабинет, посвященный магии, и схватил ларец с тенями. Для начала он попытался поддеть крышку острием шпаги, затем рубанул по ларцу клинком. Но спасти душу от вечных мук не так-то просто! Незакрытая дверь подсказала бы любому, кто, в отличие от нашего героя, рассуждал бы более спокойно и здраво, что ларец этот непростой и его невозможно открыть первым попавшимся земным орудием. Щель между крышкой и стенками ларца была еще у´же, нежели зазор между гранитными плитами храма, рядом с которым дремлет Сфинкс; тоньше, чем граница между ночью и днем; рядом с нею острая кромка лезвия казалась грубой и неуклюжей. А сам ларец сделан был не из древесины, которую можно надеяться прорубить, но из некоего элемента, для которого стальное острие не страшней, чем для самой стали – край или кончик невесомого перышка. Тогда Рамон-Алонсо попытался взломать запор; но блестящий замок оказался таким прочным, что юноша подуспокоился и осознал: хотя душа его и в опасности, однако ж безрассудная спешка здесь поможет ему не больше, чем в любых обыденных и пустячных делах.

Он с сожалением поставил ларец на место и убрал в ножны шпагу, которая словно бы разом утратила и блеск, и закалку, и звонкость, и задумчиво ушел оттуда, и вернулся к каменной лестнице, и поднялся по ступеням, и улегся в свою кишащую пауками постель. Ночь ему предстояла неспокойная – как и любому, кто понимает: погибель близка. Ведь даже когда грозящая погибель – всего-навсего земного свойства, люди строят все новые планы и мешают эти планы с надеждами, а затем и с отчаянием, пока в полотне здравомыслия, из которого планы сотканы, не проступят прихотливые узоры отчаяния и надежд; и самый последний из ткачей умеет отличить одно от другого. Звезды неспешно проплывают мимо, равно как и последовательная череда земных событий; а вот планы стремглав несутся все вперед и вперед. И ежели погибель грозит только телу, то ближе к рассвету планы накрывает усталость и люди засыпают до тех пор, пока не запоют птицы. Но Рамон-Алонсо не мог позволить себе отдохнуть и отрешиться от круговерти планов и глаз не смыкал, покуда в его надеждах и отчаянии не забрезжил здравый смысл, – а к тому времени уже совсем рассвело.

Луч здравомыслия, озаривший наконец его планы, родился от того замечания служанки, что она обронила в тщетной попытке утешить юношу: «Второй слог, может статься, „тон“ или „тан“». Между полуночью и восходом эти слова снова и снова вспоминались Рамону-Алонсо – при всей их абсурдности. Возможно ли с такой легкостью подобрать правильное сочетание из мириад звуков, образующих слог в совершенно незнакомом языке? «„Тон“ или „тан“» – что за нелепое предположение! В любом случае это никак не «тон» и не «тан», ведь второй слог заклинания слишком не похож на первый, чтобы отличаться от него одним только гласным звуком. Тогда каков же он? В распоряжении юноши была почитай что вся ночь, по бескрайним просторам которой блуждали страхи и несбывшиеся надежды: у него было полным-полно свободного времени, чтобы гадать, каков второй слог. Но не раньше, чем в лесу забрезжил свет, он выстроил свои размышления и догадки в некое подобие плана.

План его состоял в следующем: число возможных слогов ограничено, и первый слог он знает. Предположим, что последний слог – «аб»: он станет произносить заклинание снова и снова перед ларцом с тенями, варьируя только второй слог. Когда же он перепробует все мыслимые сочетания звуков, он заменит последний слог на «баб» и попытается снова. Затем на «бав», затем на «баг», затем на «бад»; и всякий раз, поменяв последний слог, он станет заново перебирать все звуки для второго слога. Он будет трудиться денно и нощно, в то время, когда мага в кабинете нет. И однажды, спустя многие годы, он наконец отыщет три нужных слога, и ларец с тенями откроется прежде, чем незадачливого ученика настигнет смерть. Юноша прикинул, что на это может уйти сорок лет.

Рамон-Алонсо не сомневался, что продержится до конца, скорчившись во тьме на полу и нашептывая замку трехсложные сочетания. Если бы в ларце хранились сокровища обеих Индий, рано или поздно человек мог бы и бросить эту затею, сказав себе: «Да стоит ли оно того?» – но ведь Рамон-Алонсо станет трудиться во имя спасения души! И ни на минуту не забывал он о рыцарском обете, исполнить который поручился своей честью. Над лесом ярко засияло утро – и только тогда юноша уснул.

Когда Рамон-Алонсо проснулся, план был ему ясен во всех подробностях – как если бы юноша обдумывал его даже во сне. Дело шло к полудню. Он отыскал служанку, идя на позвякиванье ведра, и, отмахнувшись от всех попыток старухи утешить его, дотошно выспросил у нее, в какие часы маг обычно отлучается из кабинета, – кому о том было и знать, как не поломойке! Прежде Рамон-Алонсо часто обсуждал с ней свои надежды и планы, но сейчас промолчал, ведь на этот план он возлагал единственную свою надежду во времени и в вечности и не хотел обсуждать его с кем бы то ни было. Затем юноша пошел прямиком в кабинет, посвященный магии, и вручил чародею свою шпагу рукоятью вперед. Но чародей велел ему оставить клинок при себе, ведь какие бы ужасы из-за пределов пути кометы ни тревожили высокоученого старца, земного оружия он не боялся. Ни Рамон-Алонсо, ни чародей не хотели длить ссору: ведь юноша видел, что безрассудство уже привело его душу к самым вратам ада, и теперь сожалел о своей опрометчивости, а маг нуждался в ученике, с которым мог бы поделиться мудростью, пронесенной сквозь века, и о том, сколь велика эта нужда, Рамон-Алонсо даже не догадывался. Так что напряженность между ними схлынула, и маг вспомнил об обязательстве, кое возложено на всех магов, – передать ученику познания, унаследованные от Повелителей Ужаса, ибо под таким именем известны маги древности всем тем, кто посвятил себя Великому Искусству; вот так магия и дошла до наших дней. А Рамон-Алонсо между тем лишь строил про себя замыслы да выжидал возможности ограбить ларец, внутри которого маг держал в кабале чужие тени. Юноша ведать не ведал, близок или далек тот день, когда ему удастся исполнить свое намерение; может, ждать ему предстоит долгие годы; может, он к тому времени поседеет, но весь его пыл и все его терпение сосредоточились на одной-единственной цели. Его затея, возможно, показалась бы немногим лучше Черной Магии, но Рамона-Алонсо с детства учили: там, где речь идет о вечном спасении, все средства хороши; кроме того, он не считал, что маг честно заработал свою плату. Юноша с головой ушел в раздумья – он выстраивал в бессчетные формулы несметное множество возможных слогов и едва не пропустил мимо ушей вкрадчивый голос мага, взывающий к нему из полутьмы:

– Чему бы ты хотел от меня научиться?

Мысли Рамона-Алонсо вернулись из далекого воображаемого будущего, в котором он с помощью внезапно сложившегося заклинания наконец-то избавит свою тень от той страшной участи, что бесхозные тени делят с душами своих бывших хозяев; причем вернулись его мысли такими живыми и пытливыми, как если бы не отлетали от нынешнего утра даже на час.

– Мне бы хотелось научиться создавать нечто более долговечное, нежели золото, – промолвил Рамон-Алонсо.

При этих словах Магистр Магии не сдержал улыбки – как Рамон-Алонсо и рассчитывал.

– Посему станем мы изучать составление персидских заклинаний, – решил Магистр Магии, – ведь они лучше любых других магических письмен способны зачаровывать духов, пути которых пролегают вне земной сферы; потому и сохранятся они в памяти, когда Земли не станет.

И встал чародей, и возложил на пюпитр фолиант, переплетенный в кожу, грубую и черную, как седло, позабытое на древнем поле битвы, – фолиант, написанный одним из волхвов в старости, еще до падения Сидона[9].

– Если бы жители Земли пожелали поговорить с обитателями нездешних пределов и возникла бы нужда в заклинании, которое принудило бы тех ответить, так оно вот тут, в этой книге, – промолвил Магистр Магии.

И начались обучение языческим буквицам с их точками и прихотливыми росчерками и странным интонациям, и произношение чуждых гласных, и все те труды, кои претерпевает мысль, дабы овладеть мудростью прошлого века, – а труды эти ничем не легче работы горняков, которые раскапывают прошлое Земли, добывая останки былых лесов. На протяжении всего урока Рамон-Алонсо думал только о наступлении того часа, когда чародей покинет кабинет, посвященный магии, и темная его фигура величаво удалится по коридору, и ему, Рамону-Алонсо, представится наконец возможность заняться спасением своей души. А час этот приближался так медленно, что в один из таких затянувшихся моментов Рамона-Алонсо вдруг захлестнул страх, что время, чего доброго, закончилось, и началась вечность, и он обречен до бесконечности изучать во мраке языческие заклинания, пока блаженные души нежатся в солнечном свете и поют серенады на испанском языке. Но этот страх минул, сменившись другим, еще более леденящим: юноша представил, что его ждет участь еще более ужасная, если он не спасет свою тень от погибели, которую она неизбежно разделит с его душой.

И вот наконец настал час, когда, настоятельно напомнив ученику о свойствах очередного языческого гласного, маг поднялся и подобно нетопырю выпорхнул из кабинета. Рамон-Алонсо долго сидел не двигаясь и прислушивался к угасающему эху шагов повелителя теней, а затем опустился на пол рядом с ларцом и нетерпеливо проговорил заклинание. Замок даже не дрогнул. Он поспешно пробормотал новое сочетание звуков, и еще одно, и еще: так нараспев произносил он одно заклинание за другим во мраке на пыльном полу, склонившись над ларцом с тенями. И первым слогом всегда было «тин» – Рамон-Алонсо знал, что этот слог правильный; а третьим – неизменно «аб», это было только допущение, которое предполагалось менять – увы, не так часто, как хотелось бы! – с ходом изнурительных лет; а второй слог он варьировал всякий раз. Мысль о годах, которые ему суждено провести в этой комнате, нашептывая заклинания ларцу с тенями, не страшила юношу, ведь он знал: все это время в сравнении с вечностью – что капля в море; он лишь опасался, что годов ему не хватит. Тут же, рядом лежал ящичек с оружием мага – древней вспышкой молнии. У этого ящика не было ни навесного замка, ни замочной скважины; Рамон-Алонсо попытался приподнять крышку, но она, по-видимому, была закрыта наглухо; волею какой магии крышка распахивается, юноша не ведал. Он справедливо предположил, что если маг молнию при себе не носит, значит в его распоряжении есть и другое оружие, возможно еще более грозное. И Рамон-Алонсо снова обратился к своим монотонным трудам.

Ближе к вечеру чародей вернулся; и Рамон-Алонсо прекратил свои изнурительные попытки подобрать нужное сочетание слогов и вскоре уже снова корпел над изучением древней персидской мудрости, ведь престарелый колдун все больше укреплялся в мысли сделать из юноши мага. Если бы Рамон-Алонсо и впрямь учился под началом такого наставника, терпеливо овладевая древней мудростью, блистательное великолепие которой заставляет многих позабыть о спасении, его имя, уж верно, прогремело бы в чародейском сообществе, а в загробном мире он пользовался бы превеликим уважением среди прóклятых душ. О такой чести чародей упомянул однажды, когда Рамон-Алонсо полюбопытствовал о нынешнем местопребывании достославного профессора, заведовавшего некогда кафедрой магии в Сарагосе.

– Он шествует по аду в столпе пламени, – рассказал Магистр, – и взирают на него с благоговейным почтением: завидев его, все простираются ниц, утыкаясь лицом в золу и пепел. Он – само воплощение величия, как слыхал я от многих, и по праву занимает одно из первых мест среди адской знати.

Вот от какой славы добровольно отказывался ныне Рамон-Алонсо! Что ж, судьба нередко ставит людей перед подобным выбором.

Всякий раз, как Магистр упрекал юношу за невнимание, тот учтиво извинялся и изображал усердие, но сердцем был далек от Персии, и ни одного заклинания не выучил он, что приманило бы пролетающих мимо духов и позволило бы ему узнать непредвзятые новости, чуждые узким представлениям о Земле. Так Рамон-Алонсо утратил то, что утратил, и обрел то, что обрел.

Наконец вечерний урок закончился и чародей удалился; юноша поднялся на ноги, словно бы тоже собираясь идти к себе, но задержался в кабинете – радостно предвкушая долгую рабочую ночь в полном одиночестве. Темноту разгонял разве что бледный отблеск месяца; зажечь свечу чародея Рамон-Алонсо не смел, ведь по оплывшему огарку хозяин кабинета непременно догадался бы, что его ученик засиделся за занятиями допоздна; да и молодой месяц вскорости закатился. Юноша позабыл про голод и жажду и в сне необходимости не видел: более того, был уверен, что глаз не сможет сомкнуть. В освещении он не нуждался – кроме как для того, чтобы наблюдать за замком; ну да он прижал к замку палец и не убирал его всю ночь, проверяя на ощупь, не отзовется ли замок на какое-нибудь сочетание слогов и звуков. Совы, вылетая на ночную охоту, видели, как Рамон-Алонсо склоняется над ларцом; возвращаясь по холодку, они видели юношу на том же месте и в той же позе; стайки огненноглазых мотыльков, для которых ночь осияна светом, видели его силуэт в углу, а в другие часы ночи вылетели мотыльки совсем другого роду-племени – и увидели все тот же силуэт; мыши, которые поначалу испугались звуков человеческого голоса, со временем привыкли к его монотонному речитативу и забегали вокруг неподвижно скорчившейся фигуры; неведомые юноше звезды видели, как стоит он там на коленях.

И вот, когда ночная тьма посерела и все надежды вдруг показались бесплодными, а долгие труды нелепыми и никчемными, замок внезапно дрогнул при звуках заклинания: Рамон-Алонсо почувствовал, как он вибрирует под подушечками пальцев. В ту ночь юноша опробовал тысячи звукосочетаний, и замок так ни разу и не ожил; а теперь вот задрожал, но не открылся. В мыслях у него стрелой пронеслась надежда, распевая ему о спасении, и пала, – как подстреленная птица. Юноша проговорил то же самое заклинание снова; и снова замок задрожал мелкой дрожью. Но все-таки не открылся. Рамон-Алонсо откинулся назад на пятки и задумался. Затем прочел заклинание еще раз, и еще раз, и еще; и всегда повторялось одно и то же. Теперь, в смутных серых сумерках, он мог видеть замок – никакого движения взгляд не замечал, но под подушечкой пальца он ощущал вибрацию всякий раз, как произносил три заветных слога. Отчего-то отчаяние его только усилилось: Рамон-Алонсо решил, что заклинание правильное, но в его устах по какой-то неведомой ему причине не срабатывает – вызывает только слабую дрожь, и не более. Снова и снова твердил он заклинание – «тин-юн-аб» – и происходило все то же самое.

Рамону-Алонсо ужасно не хотелось от него отказываться и продолжать подбирать формулу, ведь ни на одну из прежних комбинаций замок так и не отозвался, и юноша продолжал обреченно твердить все те же три слога. Рассвет разгорался ярче, в воздухе ощутимо похолодало, все новые предметы выступали из мрака вместе со своими тенями, и очертания их словно бы напоминали Рамону-Алонсо о его утрате: все эти материальные вещи одна за одной словно бы похвалялись своим триумфом, точно армия победителей, проходящая победным маршем мимо беспомощного пленника. Во власти этих неутешительных фантазий юноша заметил наконец, что замок начинает подрагивать, когда звучит первая часть заклинания, но не в самом его конце. Тогда Рамон-Алонсо произнес заклинание медленно, чтобы в этом убедиться, ведь до сих пор он проговаривал слоги очень быстро.

И вправду, стоило ему произнести «юн», как замок неизменно вибрировал – и опять замирал, как только юноша доходил до «аб». В груди Рамона-Алонсо воскресла надежда, блистательная и внезапная, словно заря, но, отягощенный отчаянием, в тот знобкий час юноша упорно отказывался признать ее; и однако ж он задумал изменить формулу – и на том пошел спать. Когда же он пробудился, на дворе стоял белый день; и давешняя надежда не угасла, но с восходом солнца даже и окрепла.