Утром кормить нас не стали. Какой смысл переводить добро на тех, кому сегодня отправляться на встречу с программистами? На периферии зрения появились мутные проблески наступающего голода, пока ещё не яркие, не застилающие глаза широкими красными подтёками, но уже вызывающие беспокойство. Впрочем, какое беспокойство, о чём я? Всё, что должно меня сейчас волновать, это кому достанется моё тело: кумовьям, птицам или матушке земле.

Ближе к полудню всех выгнали из каземата и сковали руки цепями. Старший тюремщик прошёл вдоль строя, высчитывая нас по головам, и насчитал аж целых девяносто восемь. С учётом того, что на бой выходило от пяти до десяти участников, праздник обещал быть продолжительным.

Крепость была оживлённой сверх обычной меры. Отряды чёрно-белой стражи и ландскнехтов патрулировали не только стены, но и внутреннее пространство. Возле Южных и Восточных казарм суетились маркитанты, проститутки и прочая шваль, получавшие пропуск в крепость только по определённым дням. К ним, как железо к магниту, тянулись все, кто не был занят по службе или иным делам. С одной стороны понятно — праздник, но с другой я заметил нескольких воинов в странных доспехах. Они походили на бригантину, но в более сложном исполнении и с круглыми заклёпками. Широкие наплечники опускались практически до локтей, латные юбки образовывали единое целое с набедренниками и закрывали тело от пояса до коленей, стоячий ворот защищал шею и затылок, и всё это было покрыто жёлтым или красным лаком. Оружием этим раскрашенным солдатам служил двуручный однолезвийный меч длинной до двух метров, причём на рукоять приходилось не менее трети от длинны. Я попытался представил, как выходить на бой с таким бойцом, если Венинг вдруг поставит его против меня, и не увидел ни одного положительного варианта.

— Кто это? — спросил я Брокка.

— Нефритовые чандао, — ответил бывший распорядитель.

— Откуда знаешь?

— У нас был один доброволец. Долго выступал, таймов тридцать. В одиночку рвал по два десятка арестантов — настоящий виртуоз. Иногда его выставляли против, скажем так, неугодных арестантов, таких, как ты.

— Как я? И куда он делся?

— Захотел подняться до небес. Вышел на бой за звание мастера против Венинга и проиграл.

Значит, Венинг знает, как с такими сражаться. Хотелось бы мне посмотреть на тот бой.

Нас погнали к театру. Один из чандао в тёмно-бордовых доспехах стоял на краю дороги, опираясь на свой меч как на посох. Хищный узкий взгляд, тонкие усы и такое же тонкое скуластое лицо. Наши глаза встретились, и мне показалось, что он знает, кто я есть, возможно, он специально пришёл сюда, чтобы увидеть меня и оценить. На лице его не отразилось никаких эмоций — холодная грация статуи — только глаза следовали за мной с равнодушной силой змеи.

В кулисах нас рассадили по лавкам. Я хотел было пройти к смотровой щели, но один из тюремщиков ткнул меня дубиной в живот и велел оставаться на месте. Надо же, как строго. Через полчаса в кулисы вошёл мужчина в сопровождении ландскнехтов. Одет он был в гиматий, как и Брокк когда-то, на лысеющей голове покоился лавровый венок. Раньше этого мужичка я не видел, а Брокк сразу поник.

— Приемник твой? — спросил я его.

Он не ответил, лишь кивнул слабо.

Мужчина вышел на середину кулис, ландскнехты встали за его спиной.

— Праздник сегодня не вполне обычный, поэтому я хочу сразу распределить роли, чтобы на сцене вы не падали в обморок, — новый распорядитель говорил чётко; не расплывчатым аризо[1], как Брокк, а жёстким командным голосом фельдфебеля на плацу. — Сегодня выжить удастся очень не многим. Но в том и заключается смысл вашей профессии — умереть на сцене.

Начало его речи не понравилось никому. Поднялся гул. Ландскнехты ухватились за рукояти кошкодёров и шагнули вперёд.

— Если кто-то мечтает умереть здесь и сейчас, не попытавшись получить у судьбы шанс на выживание, — повышая голос, заговорил распорядитель, — то я могу ему в том поспособствовать! Есть желающие? Нет? Тогда я продолжу. Итак, сегодня особенный праздник, к нам прибыли высшие представители величественных кадавров, и мы должны показать им истинное искусство смертоубийства. Главная роль отводится одному из лучших актёров последних таймов — Соло Жадному-до-смерти.

Он посмотрел на меня, а я хмыкнул: кто бы сомневался.

— Ему в связку поступают трое: Брокк, Гнус и этот бывший клирик из Вилле-де-пойса. Вас сейчас выведут на сцену и укажут места, на которых вы будете находится до окончания спектакля. Ваше непосредственное выступление произойдёт в последнем акте.

Тюремщики подхватили нас под руки и потащили к выходу, так что услышать, чем займутся остальные арестанты, нам не довелось.

На сцене творилось непонятное, можно сказать, её вообще не было. Плотники снесли деревянную основу и засыпали площадку песком. Слева установили эшафот, на нём четыре плахи в ряд, рядом высился большой медный чан. Чуть дальше я заметил стол с тисками, и странную систему блоков, ремней и воротов. Тут же дыба и пыточные столбы, как будто не бои собирались проводить, а показательные казни.

Нас отвели к краю площадки и приковали к вмурованным в подиум кольцам. Если действительно намечаются казни, то мы будем последним блюдом на этом ужине смерти.

Театр начал заполнятся зрителями, по рядам пошли разносчики, в проходах появились ландскнехты. Хадамар сегодня весь свой отряд определил на роль внутренней стражи. Откуда такая бережливость?

Вывели бородача. Выглядел он плохо, пустую глазницу закрывала чёрная короста глазной жидкости и крови. Зря, наверное, я с ним так жёстко, можно было ограничиться сломанным носом или выбитыми зубами. Его усадили в чан и приковали за пояс цепями, чтоб не выбрался. Появились служки, одни начали заполнять чан водой, другие укладывали под него древесный уголь. Зрители благоговейно загудели, предвкушая предстоящее зрелище. Бородач понял, что с ним собираются делать, забился, вырываясь, но цепи держали его крепко. Тогда он завыл — громко, с придыхом. Публика начала смеяться. Распорядитель сунул под чан факел, угли вспыхнули, бородач забился сильнее, хотя вода ещё не успела нагреться.

В ложе появился Венинг. Он пришёл один и сел на диван слева. К нему присоединился Хадамар, и почти сразу показался главный циркулятор с супругой. Госпожа Матильда, увидев меня, вздохнула с сожалением, и этот вздох откровеннее всех прочих знаков прояснил мою дальнейшую судьбу. Я не расстроился. Я уже свыкся с мыслью, что сегодня мой последний день. Всё когда-либо заканчивается, и не важно, кто поставит точку — палач или ликвидатор. Жаль только, что умру я не как воин с мечом в руке, а как обычный преступник.

Минут через десять в ложу вошла Эльза. Ну как же без неё! Я до последнего часа надеялся, что она что-то предпримет, поможет мне, спасёт. Ага, нашёл спасательницу. Надеюсь, барон Геннегау крутит сейчас свою полусферу и видит на экране, какие советы она мне даёт и на какой путь наставляет. Кинув в мою сторону высокомерный взгляд, она прошла к правому дивану. Лакей подал ей бокал вина на подносе, она отмахнулась и снова посмотрела на меня.

Оркестр заиграл бодренькую увертюру. Под её звуки в ложу одновременно вошли герцог Маранский и Архитектон. Оба в парадных камзолах, герцог при шляпе и с тростью, Архип с чёрной перевязью через плечо. Служки установили для них одинаковые кресла, как бы подчёркивая равный статус и того, и другого, хотя, по моему мнению, это должно серьёзно умалять достоинство владетельного герцога, который по своему положению был королём в своих землях, в то время как Архипка всего лишь не самый высокопоставленный представитель пусть мощной, но чуждой всем здесь группы завоевателей.

Тем не менее, герцог выглядел довольным. Они прошли к креслам, сели, за спинками встали нефритовые чандао. Из кулис выбежал распорядитель, взмахнул руками, и театр разразился аплодисментами.

— Многоуважаемые гости! Дорогие театралы! — поднялся над сценой или, вернее будет сказать, над ареной, его унтер-офицерский глас. — Сегодня вы будете свидетелями акта возмездия — возмездия над предателями! — он указал в нашу сторону.

Весь театр обратил взоры в указанном направлении, и я мило улыбнулся.

— Это он обо мне, — не смог удержаться я от восклицания. — Помните меня?

И публика откликнулась по привычке, а может из уважения:

— Соло Жадный-до-смерти! Соло Жадный-до-смерти!

Распорядителю моё вмешательство не понравилось, как и не понравилось Венингу. Оба скривились. Распорядитель попытался остановить зрителей, но они ещё целую минуту продолжали скандировать:

— Соло Жадный-до-смерти! Соло Жадный-до-смерти!

Брокк повернулся ко мне и проговорил не без удовольствия:

— Пополнит он ряды артистов после сегодняшнего представления.

Архип вдруг поднялся с кресла, прошёл ко мне и присел на край подиума.

— А ты популярен, — сказал он, глядя на меня сверху вниз. — С твоим уровнем харизмы тебе в лучшем случае полы мести в трактире, а они вон как беснуются.

— Сам удивляюсь, — пожал я плечами.

Вывели первую группу арестантов, сразу человек двадцать. Тюремщики разделили их попарно и расставили вдоль по арене. Крики стихли, распорядитель понёс какую-то чушь про суд чести, дескать, участники поединков сейчас должны выяснить, кто из них прав, и победитель в паре получит свободу. Полная ерунда, Брокк интереснее сценарии писал. Однако затравка со свободой сработала, арестанты ринулись друг против друга с таким напором, что даже меня заинтересовало это зрелище.

Было похоже, что большинство дуэлянтов до сегодняшнего дня оружия в руках не держали. Бестолковые размахивания мечами и топорами приводили к тому, что многие участники сами себе наносили увечья. Несколько человек уже катались по арене, пропитывая песок собственной кровью, и только двое-трое демонстрировали некое подобие техники фехтования.

После того, как выявились победители в парах, их поставили в ряд. Некоторые едва держались на ногах от полученных ран, но светились радостью. Я мысленно позавидовал им: повезло.

— А вот и первые счастливчики, — указал на них распорядитель. — Как я и обещал, всех отпустят на свободу. Они заслужили её своим прекрасным выступлением.

Публика загудела, и я с ней полностью согласился. Прошедшее выступление с лёгкостью можно было назвать кровавым, но не прекрасным. Распорядитель в этом вопросе был не прав, и в него полетели огрызки яблок.

— Погодите, погодите! — замахал он руками. — Я не успел договорить! Видите это ложе? Лишь тот, кому оно окажется впору, сможет покинуть сцену и уйти домой, остальных мы будем вынуждены подгонять под его размеры.

А это что-то новенькое. Ложем распорядитель назвал то, что я изначально принял за стол, и оно было достаточно большого размера, чтобы даже такой гигант, как Дизель, выглядел на нём младенцем. Двое тюремщиков схватили ближайшего арестанта, бросили его на столешницу и закрепили на запястьях и лодыжках длинные кожаные ремни. Потом потянули за ворот, завизжали блоки, завизжал сам арестант.

— Он слишком короток для нашего ложа! — выкрикнул распорядитель. — Давайте же растянем его!

Ремни натянулись, приподнимая и вытягивая тело арестанта. Трибуны начали скандировать:

— Ещё! Ещё! Ещё! Ещё!

Тюремщики прокрутили ворот на пол оборота, ремни зазвенели как струны, арестант охрип от криков, и тут правая рука оторвалась от тела, за ней левая. Тело развернулось, я увидел выпученные глаза, искривлённый рот. Арестант больше не хрипел, он умер от болевого шока.

— Следующий! — потребовал распорядитель.

Публика завыла, потрясая кулаками, а я захохотал в голос: замануха со свободой оказалась лажей. Остальные арестанты, поняв это, бросились врассыпную, из кулис выбежали тюремщики, начали отлавливать их. Кого-то потащили сразу к столу, кого-то привязали к столбам — несмотря ни на что, праздник должен продолжаться. Завопил бородатый. Вода наконец-то закипела, он пытался выбраться из чана, хватался за края, обжигался, снова хватался.

Мне надоело смеяться и надоело смотреть на происходящее. То, что творилось на арене, не имело ничего общего со сценическим искусством — обычное ничем не оправданное убийство. Не буду говорить, что сам я белый и пушистый, но я убивал вооружённых противников. А если кто-то захочет припомнить мне Кота и Алика, то там мои действия были продиктованы необходимостью. В обоих случаях это было наказание за совершённые ими преступления...

— Это правда? — вдруг спросил Архип.

— Что? — не понял я.

— То, что ты насадил Кота на кол?

Он мысли умеет читать?

— Ты к чему сейчас это?

— Навеяло, — он кивком указал на арену.

— Правда.

— Не ожидал от тебя. Ты всегда мне казался уравновешенным. Таким людям убийство не свойственно.

— А ты мне всегда казался парнишкой первого уровня. Это тебя кадавры так прокачали? Слишком быстро для нескольких таймов.

Архип зевнул. Происходящее вокруг нас ему не нравилось так же, как мне.

— Ты просто видел то, что тебе позволили видеть. Когда мы с тобой познакомились, у меня уже был двадцать четвёртый уровень. Даже не представляешь, каких усилий мне стоило, чтобы сдержаться и не навалять тем крестоносцам. Ух бы я их... Но смерть наиболее быстрый способ перемещения по игре, — я удивлённо вскинул брови, и он пояснил. — Камеры перезагрузки разбросаны по всему игровому полю, и если у тебя есть помощник по ту сторону экрана, — он поднял глаза к верху, как будто этот помощник сам бог, — ты всегда окажешься там, где тебе необходимо находиться. Моя задача в Форт-Хоэне была выполнена, и я вернулся в исходную точку. Знал бы ты, сколько раз я умирал.

Это была новость. Никогда не задумывался над тем, что в игре существует сеть камер перезагрузок. То, что на каждой локации есть своя камера, это понятно. Можно даже предположить, что какие-то камеры существуют вне локаций, например, в крупных городах или, хрен с ним, в болотах Най-Струпций. Но то, что ты можешь курсировать между ними — это серьёзное заявление. Вот только существует одна нестыковка: кадавры не могут перезагружаться, отсутствие реального тела не позволяет делать этого.

— Но ты же кадавр, ты не можешь перезагрузиться после гибели, — я погрозил Архипу пальцем: что-то ты заговариваешься, уважаемый. — Всё, дорогой мой, халява кончилась.

Но Архип лишь усмехнулся.

— Это твоя халява кончилась, потому что права на перезагрузку у тебя нет. А у меня есть, и у тех, кто с нами, тоже. Наша армия бессмертна. Души погибших кадавров всегда возвращаются в исходное состояние.

У меня свело челюсти. Ах, сука! Они перезагружаются даже после реальной смерти, а я... А меня барон попросту кинул! Он наверняка знает об этой особенности кадавров — не может не знать, иначе грош ему цена. Да ещё за Уголёчку меня подцепил. Зачем? Для чего? Получается, остановить кадавров — задание заранее невыполнимое! Как такое сделать, воюя с бессмертной армией в одиночку? Их сколько не убивай — меньше не станет. Это всё равно, что пойти туда, не знаю куда, навалять тому, не знаю кому. Даже если собрать войска со всех феодов — это не поможет.

— Я готов присоединиться к вашей армии! — вдруг выкрикнул Гнус. — Господин! Я всегда этого хотел, только не знал, как вас найти. Пожалуйста, возьмите меня...

Он так скрючил рожу, что мне захотелось дать по ней. И я дал. Нос вербовщика, только-только начинавший заживать, снова сплющился и превратился в месиво хрящей и крови. Гнус загнулся, застонал. Брокк осуждающе качнул головой, оторвал от камзола манишку и протянул ему вместо носового платка.

— Стало быть, ты шпион? — прищурившись, спросил я. — Если не секрет, что ты делал в Форт-Хоэне?

Архип махнул рукой, дескать, какая разница, но я проявил настойчивость.

— Да ладно тебе, я никому не расскажу. Сейчас этот колхозный балаган закончится, и распорядитель займётся мной. Ты ничего не теряешь.

— А ты шутник, — ровным голосом произнёс Архип. — Давай дождёмся окончания шоу, а там поговорим.

Однако он тоже шутник — давай дождёмся окончания шоу... Но в том-то и дело, что моя смерть и есть конец этого шоу.

Пока мы разговаривали, спектакль подошёл к концу. Публика, поначалу отреагировавшая на кровь весьма позитивно, теперь выглядела недовольной. Люди пришли посмотреть бои, а увидели бездарную мясорубку, так что Брокк высказался верно: у нового распорядителя есть все шансы присоединиться к актёрскому составу в Нижних казематах.

Сценические служки прибрались: утащили тела, присыпали песком кровь. Пришёл наш черёд. Тюремщики провели нас по одному на эшафот и поставили на колени перед плахами. Несложные математические действия — четыре на четыре — с самого начала настраивали на то, что плахи предназначались для нас. Тут же на подставке лежал топор с длинной рукоятью и широким лезвием. Палач, закованный в железо, стоял рядом, уперев руки в бока. Я дружески подмигнул ему, надеясь, что этот небольшой жест сделает его руку более твёрдой, и он срубит мне голову одним ударом. Обычная смерть, я бы даже сказал, лёгкая, в сравнение с тем, что пришлось испытать многим нашим товарищам-арестантам. Взять хотя бы бородача. Его варёный труп до сих пор плавал в чане с водой, вызывая омерзение у зрителей.

На эшафот, как на трибуну, поднялся распорядитель.

— Вот и наступил апогей нашего представления! — воскликнул он. — Мы благодарны актёрам, изобразившим на этой арене все тонкости пыточного искусства. Это был истинный шедевр. Браво! — он зааплодировал. Некоторые из зрителей отозвались вялыми хлопками. — Теперь нам предстоит банальность, — он указал на нас. — Видите этих подлых преступников? Они осмелились покуситься на жизнь нашего герцога, всеблагого и величайшего. Милостью своею он позволил умереть им быстрой смертью...

Раздался недовольный свист, сначала осторожный, будто пробный, потом более громкий. Затем послышался возглас:

— Пусть Соло сразится на мечах с добровольцами...

Его поддержали.

— Да, пусть сразится!

— Пусть выступит ещё раз!

— Поставьте против него нефритовых чандао!

И уже более громко:

— Чандао!

Выкрики становились всё более требовательными, и вскоре весь театр единодушно взывал:

— Соло! Чандао! Соло! Чандао!

Я стоял на коленях, положив голову на плаху, и вдыхал запах свежеспиленного дерева. Он был несомненно лучше запаха закалённой стали, но если уж умирать, то почему бы не в бою? Мне очень нравились выкрики зрителей. Я поднял голову, посмотрел на Архипа. Только он в этом феоде мог принимать решения, и если он позволит, я буду счастлив ещё раз выйти на сцену и крикнуть: Помните меня? Я — Соло Жадный-до-смерти!..

Архип не позволил. Он повернулся к зрительским рядам, поднял руку и, дождавшись тишины, коротко сказал:

— Нет.

Народ снова начал гудеть, но Архип сделал непринуждённый жест, и этого хватило, чтобы подавить недовольство в зародыше. Мне показалось, он использовал нечто вроде «Коварства палача», на его уровне это должно быть весьма крепким напитком. На секунду я влюбился в него, но морок вспыхнул и пропал, оставив по себе зияющую пустоту.

— Нет необходимости рисковать жизнями моих телохранителей, — заговорил Архип спокойным голосом. — Зачем нам полагаться на волю случая и смотреть на то, что вы уже видели многократно? И увидите ещё, ибо праздники будут продолжаться. Я обещаю вам это!

По зрительским рядам прокатилась волна, а флаги над театроном всколыхнули радостные крики. Архипу пришлось ждать, когда все успокоятся.

— Но я могу предложить вам другое зрелище, — продолжил он спустя пару минут. — Я предлагаю дать Соло свободу...

Сердце моё взбрыкнуло и поднялось так высоко к горлу, что я подумал — задохнусь. Смирившись с тем, что смерть уже рядом, я испытал нервозный тремор: свобода, свобода... Гнус заскулил от отчаянья, Брокк глянул на меня с улыбкой, клирик уткнулся глазами в плаху и, кажется, плакал.

Публика, не смотря на бафф, энтузиазма не проявила. Полюбоваться актёрской игрой хотели все, а вот отпускать меня просто так казалось нелепым, поэтому театр молчал.

— За свою свободу Соло заплатит выкуп, — продолжил Архип. — Как вы видите, с ним ещё трое его близких друзей. Я позволю ему по собственному выбору собственноручно казнить двоих из них, а третьего забрать с собой. Если Соло откажется — умрут все четверо!

А вот такой оборот зрителям понравился. Любопытство — величайший порок из всех известных, ибо в погоне за новыми знаниями оно способно завести человека в такие дебри, откуда выбраться не замаранным практически невозможно, и сейчас этих людей до зубовного скрежета интересовало, кому я подарю жизнь, а кому смерть. Они впились в меня глазами, и я растерялся. Мгновенье назад меня колотило от сдвоенного чувства ликования и надежды, но виртуальный ушат холодной воды на голову, расставил всё по местам: если я хочу жить, я должен убить двоих...

Да и плевать! Терять свой шанс на свалить из этого содома я не собираюсь. Убить двоих? Легко! Я бы и троих убил, а если надо, то и палача, и распорядителя, и Венинга с Хадамаром — этих бы я вообще убил с удовольствием. Но они в списке не числятся, а стало быть, надо выбирать из Гнуса, Брокка и клирика.

Я подошёл к подставке. Палач посторонился, и я взял топор. Тяжёлый. Балансировка страдала в пользу рукояти, значит бить надо с оттягом на себя, иначе удар может «съехать», и с одного раза срубить голову не получится. А я никому не хочу причинят лишних мучений.

— Приступай, — словно с барского плеча дал отмашку Архип. — Мы ждём твоего выбора.

Мои друзья тоже ждали. Клирик по-прежнему тыкался лицом в плаху, но теперь я слышал явственно его плач. Не глупый человек, он наверняка понимал, что между ним и Брокком, я выберу Брокка, и потому не хотел смотреть мне в глаза. А я бы ему посмотрел. Хотя бы ради того, чтоб попрощаться.

Резким движением я вскинул топор, опустил — и промазал. Удар пришёлся выше, между ушей, так что примерно треть головы осталась на шее. Но смерть всё равно была мгновенной. Тело клирика так и застыло в коленопреклонённой позе, лишь из обрубка головы струёй саданула кровь и вывалились мозги на помост.

Вы убили преступника из феода герцога Маранского. Полученный опыт 300 единиц

Отношения с Западными феодами: +50 (максимальная)

Вы становитесь предметом пристального внимания секретной стражи, ибо ваша популярность чересчур высока.

Театр выдохнул.

— Остались двое! — крикнул Архип. Он полностью перенял на себя роль распорядителя, и ему это нравилось. Он встал возле подиума и повернулся лицом к зрителям, чтобы лучше их видеть. — Кто же уйдёт к прародителям, а кто ещё побарахтается в этом прогнившем насквозь мире?

Кто побарахтается? Я пожал плечами: ответ очевиден. Конечно же, Брокк. Его плаха была ближе ко мне, поэтому я обошёл её и остановился перед Гнусом.

— Соло, Соло, — зашептал вербовщик. — Ты делаешь ошибку. Поверь мне — большую ошибку. Оставь мне жизнь, и я буду служить тебе, никогда не предам. Пожалуйста...

— Голову ниже опусти, — посоветовал я. — И поверни немного влево. Ты же не хочешь, чтобы я ополовинил тебя, как клирика?

Он послушно выполнил все мои указания, но при этом не переставал шептать:

— Соло, Соло, ты подумай: я владею информацией. Понимаешь? Информацией! Это бомба. Ты многое поймёшь...

— Ладно, не ной, — поднимая топор, сказал я. — Всё равно скоро встретимся. Барон уже отправил за мной ликвидатора... Не шевелись.

— Да подумай же ты! — Гнус перешёл на хриплый визг. — Подумай немного. Я такое знаю, такое. Про Эльзу. Я тебе расскажу. Всё расскажу. Она... Соло, она и есть ликвидатор!

[1] Форма певучего речитатива, отличающаяся большой мелодичностью в голосе.