Меня и клирика вывели из дома и под пристальными взглядами кумовьёв посадили в ландо, вернее, посадили только меня, клирика привязали к запяткам. Хадамар сел рядом со мной, положенец с женой напротив. Всё правильно, оставлять Герду в усадьбе, полной людоедов, было бы верхом глупости. Позади встали колонной два десятка ландскнехтов во главе с Руди. Лупоглазого осторожно извлекли из кустов и положили на газон. Он медленно приподнял руку, будто приветствуя всех — стало быть, жив, чертяка.

Прежде чем кучер дёрнул поводья, подошёл шаман и, тыча в меня пальцем, сказал:

— Ты говорил — нам. Отдай.

Я поёжился. Вроде бы знал, что кумовьям меня не отдадут, однако мурашки по спине побежали, а кожу на скулах стянуло так, что рот исказило готической гримасой. Клирик за спиной тихонечко заскулил, и Руди отвесил ему подзатыльник, заставляя заткнуться.

— Планы поменялись, — стараясь говорить спокойно, ответил Венинг. — Здесь есть несколько тел, можете забрать их, — и махнул кучеру. — Трогай, милейший.

Шаман ухватился за дверцу кареты, впившись когтями в полированное дерево, и, продолжая кивать в мою сторону, повторил более настойчиво:

— Ты говорил — нам. Отдай!

Кумовья, до того стоявшие россыпью вдоль здания, начали окружать карету. У кого-то в руках мелькнули топоры, у кого-то копья. Ландскнехты вынуждены были наставить на них пики, Руди перехватил фламберг обеими руками, но кумовьёв это не остановило. Их было больше, и они намеревались взять меня, чего бы им это ни стоило. Двое настолько близко придвинулись к ландо, что даже Хадамар потянулся за мечом.

— Он нужен Архитектону, — глядя в глаза шаману, медленно проговорил Венинг. — Ты пойдёшь против Архитектона?

Имя моего бывшего товарища по охоте за жабами произвело на кумовьёв отрезвляющее действие. Готовые вот-вот ринуться в драку, они послушно отступили.

— Архитектон — хозяин. Кумовья послушны хозяину, — ответил шаман. — Мы заберём тех, кто умер, и того, кто не может ходить сам, — он указал на Лупоглазого.

Венинг кивнул, соглашаясь.

— Дак мой человек, — прохрипел Хадамар.

Венинг похлопал его по руке, мол, не дёргайся, живее будем, а шаман изобразил подобие улыбки, от которой покоробило всех, и поставил точку в дискуссии:

— Он наш.

Кучер дёрнул вожжи, и карета тронулась. Я посмотрел на дом: разбитые окна, смятые кусты. Раздался крик Лупоглазого, сначала удивлённый, потом полный боли и ужаса. Хадамар втянул голову в плечи и забубнил какую-то бравую военную песенку, а я подумал: неужели все эти потери стоят того спектакля, который разыграл Венинг ради Архитектона?

Когда мы въехали в крепость, я увидел длинную вереницу виселиц. Двадцать, может быть, двадцать пять — и ни одной свободной. На первой висел Сизый Рафаэль. Вот ещё одно недоразумение разыгранного положенцем сценария. Спрашивается: этого-то за что? Он же вроде на одной стороне с Венингом. Или это только мне так представили, а на самом деле — очередная жертва придуманного заговора?

Лицо мага вытянулось и посинело, полностью оправдывая его прозвище, язык вывалился изо рта. Какой он у него длинный. Герда отвернулась и прикрыла глаза веером, как будто это могло оставить Рафаэля в списке живых, а Венинг наоборот уставился на него с любопытством.

— Говорят, душа повешенного мага не отходит далеко, — задумчиво проговорил положенец. — Она защищает место, где погибло тело. И чем выше уровень мага, тем выше защита. Будь у меня возможность, я бы всех магов развесил по периметру крепости.

— Эльзу повесь, — предложил я. — Вот уж всем ведьмам ведьма. Её одной хватит.

Услышав имя подруги, Герда выглянула из-за веера.

— Это жестокие слова, господин Соло, — проговорила она.

— Ага, а повесить бедного Рафаэля — обалдеть какая гуманность. Или скормить кумовьям раненного ландскнехта, да? — я толкнул в бок Хадамара.

Капитан не ответил, только нахмурился. Ему не нравилось то, как обошёлся с его бойцом положенец. И Руди тоже не нравилось. Он шёл сбоку от кареты, опустив голову, и пыхтел, как паровоз.

— Этот несчастный, — вздохнул Венинг, видимо, имея в виду Лупоглазого, — необходимая плата за твою жизнь, Соло, так что твой сарказм абсолютно неуместен.

— Какая ещё плата? — хмыкнул я. — Именем Архитектона ты мог даже трупы им не отдавать. Они на Архипку молятся, в жопу ему заглядывают. Пардон за моветон, мадам, — извинился я перед Гердой. — Я вообще не понимаю, как ты додумался этих тварей в свой дом впустить! Им место на пороге в свинарнике, а ты их на газон под розовые кусты. Тебе ландскнехтов не хватало? У Хадамара их четыре сотни. Впрочем, уже триста девяносто девять.

Венинг отвернулся, показывая, что продолжение разговора его не интересует. Он держал жену за руку, сжимая в ладонях её тонкие пальчики. Если он действительно так сильно любит эту непись, как стремиться продемонстрировать, то сдавшись, я совершил очень большую ошибку. Нужно было сыграть на его чувствах, реально взять Герду в заложницы, потребовать карету и свалить из усадьбы куда-нибудь в сторону Вилле-де-пойс, а потом ещё дальше, до реки. Может быть, Гомон до сих пор прячется в камышовых заводях Бримы, ожидая моего возвращения...

Мы проехали мимо театра. Работы по монтажу декораций шли вовсю. Готовилось нечто-то грандиозное. Над фасадом кулис корпели штукатуры, кровельщики перекладывали черепицу. По верху театрона[1] вздымались к облакам чёрно-белые полотнища на длинных железных штоках, а стражники поменяли свои зелёные сюрко на такие же чёрно-белые. Цвета рода герцогов Маранских уходили в прошлое.

Возле Нижних казематов кучер остановил лошадей. Подбежали тюремщики, у каждого на верхней части бригантины была чёрно-белая квадратная отметина.

— С доставкой на дом, — глумливо улыбаясь мне в лицо, съёрничал Венинг. — Можешь идти.

Я вышел из кареты, и когда стажа ухватила меня под руки, сказал как бы между прочим, обращаясь к Герде:

— Мне очень жаль, герцогиня, что между нами ничего не произошло.

Герда покраснела, а Венинг встрепенулся:

— Что именно не произошло? А? Эй, Соло... Оставьте его! Что между вами не произошло?

— Я же сказал: ничего.

— То есть как — ничего? А что должно было произойти? Отвечай!

Ответила Герда:

— Успокойтесь, дорогой, своими криками вы привлекаете лишнее внимание, а своими вопросами — ненужное любопытство. Кучер, следуйте к донжону.

— Но ведь между вами что-то могло произойти, так? — не сдавался Венинг. — Что могло? Что вообще может произойти между владетельной герцогиней, наследницей древнего имени и обширных земель Западных феодов, и безродным подёнщиком, за душой у которого ничего, кроме грязи и вшей? Да ещё к тому же венедом!

Лошади застучали копытами по брусчатке, и этот звук послужил неплохим аккомпанементом визгливым возгласам положенца. Меня разобрал смех: пусть понервничает, пусть поломает голову над тем, что могло произойти между мной и его женой, пока мы были заперты в спальне, и я надеюсь, что однажды он придёт к вопросу: а вдруг действительно что-то произошло?

Тюремщики свели нас с клириком в подвал и закрыли дверь. Со времени моего последнего посещения Нижних казематов, здесь ничего не изменилось: те же давящие своды, полумрак, вонь от немытых тел и гнилая солома на полу. В поисках пристанища, я запнулся о чью-то голову, наступил на вытянутые ноги, прослушал лекцию о своих родственниках и, наконец, пробрался к стене возле зарешёченного окошечка. Окошечко было совсем небольшое и под самым потолком, однако воздух здесь был значительно свежее, видимость лучше, а желающих получить место — пять к одному. Тем не менее, я попытался стать шестым.

— Господа, — обратился я к телам на соломе, — позвольте заслуженному артисту получить долю славы возле окна. Сегодня у меня был трудный спектакль в постановке самого господина Венинга, и, признаться, я очень устал. Поэтому, если вы освободите мне место, я буду вам признателен.

Тела зашевелились. В отблесках дневного света проявился облик бородатой физиономии.

— А не пошёл бы ты нахер вместе со своим господином Венингом?

Вокруг захихикали. Слева поднялась приземистая тень, и хлёсткий удар по почкам заставил меня упасть на колени. А-а-а... Бородатый ухватил меня за кадык и потянул на себя. Я послушно подался вперёд.

— Слышь, мы не любим заслуженных. Понял? Мы сами все заслуженные.

От бородатого воняло мочёй, как будто он только что испражнялся под себя.

— Понял, понял, — послушно закивал я. — Да понял же... Отпусти.

Он отпустил, а я указательным пальцем ткнул ему в глаз. Палец обволокло чем-то липким, бородатый заорал, отпрянул, ударился головой о стену и заткнулся. Не оборачиваясь, я кувыркнулся через плечо вбок, попутно заехав кому-то локтем в живот, и снова кувыркнулся. Приземистый прыгнул на меня пантерой, попытался дотянутся ногой, я снова кувыркнулся. Из темноты выпрыгнул клирик, ухватил приземистого за пояс, повис на нём. Пока они боролись, я вскочил и провёл двойку. Первый удар сломал приземистому нос, второй отправил в нокаут.

Два — ноль.

Я посмотрел на тех, кто только что похохатывал над словами бородача. Никто из них увеличивать счёт не пожелал.

— Уберите одноглазого, — велел я. — И впредь знайте: заслуженных артистов надо уважать.

Пространство возле окна стало полностью моим. Я сгрёб солому в кучу и лёг, клирик притулился рядышком и почти сразу засопел. А я, несмотря на то, что не спал всю ночь, заснуть не мог. Что-то тревожило. Я приподнялся, и, наверное, вовремя, потому что приземистый зашевелился, приходя в себя. Он встал на карачки, тряхнул головой и повернулся лицом к свету, и я узнал его — Гнус.

То-то у меня душа изнутри зачесалась. За всеми этими переворотами я совершенно о нём забыл, а вопросов к нему накопилось множество.

Я резко встал и засадил ему сапогом по роже — не сильно, чтоб вновь не отправлять в нокаут, но губы сплющились.

— Соло, Соло, — захрипел он.

— Помнишь меня?

Я ухватил его за ворот, приподнял и всадил кулак в печень. Он хрюкнул, согнулся, а я добавил коленом в грудь, выбивая из него пыль вместе с остатками воздуха.

— Хватит... пожалуйста... — простонал он, и закашлялся.

— Валяйся пока здесь, — позволил я. — Отползёшь — убью.

Я отпустил ворот, и Гнус кулем упал мне под ноги. Говорить он не мог, только шипел что-то. Я вытер руки о его рубаху и выпрямился. Из полумрака на меня смотрели арестанты, настороженные и молчаливые. Под моим взглядом некоторые из них попятились, а один наоборот, вышел вперёд. Видимо, кто-то из старых знакомых. Лицо в кровоподтёках, один глаз заплыл, волосы всклокочены, лишь голос остался прежним.

— Жив, подёнщик? — проговорил он. — А я думал, тебя у барбакана повесили.

— Брокк?

— Не похож? — голос бывшего распорядителя дрогнул.

— Хорошо тебя отделали. Кто? Хадамар?

— Если бы. Уже здесь, эти, — он кивнул за спину. — Припомнили, как я их на сцену выгонял. Как будто это от меня зависит. Работа такая, но им разве объяснишь? Ноги, вот, отдавили, едва хожу.

Он был бос, и ступни действительно походили на ласты, а пальцы неестественно вывернуты и торчали в разные стороны. Я помог ему доковылять до окна и присесть на солому.

— Я уже ничего не боюсь, — в голосе звучали нотки равнодушия. — Всё болит. Всю ночь били, твари. Ссу кровью. Быстрей бы на сцену отправили.

— У тебя баффов на лечение нет?

— Откуда? Только на интеллект и харизму. Я по классу священник, моё оружие — слово.

— А чё молчал? Чё не говорил? Ударил бы по ним своим словом, они б тебя полюбили.

— Не осталось у меня слов, все потратил. Представляешь, меня один друг на складе с декорациями связал и бросил. Когда за мной стража пришла, я кинул в них пару баффов, убежать хотел. Они присели, руки мне целовать начали, да тут Хадамар появился. Он-то знает, в чём моя сила, и ему мои баффы, что собаке блохи, почесался и забыл... Я, кстати, только после этого понял, что он предатель.

— Он не предатель, он шпион. Они с Венингом заранее всё продумали. У них договор с кадаврами о любви, дружбе и взаимопонимании. Союзники они.

— Да я уже это понял.

Мы разговаривало долго. Клирик мирно посапывал у моих ног, арестанты потихоньку подползали ближе, прислушиваясь к нашему разговору.

— А Рафаэля за что повесили?

— За шею, наверное, — попытался пошутить Брокк.

— Я серьёзно.

— Он тоже провинился, только я не совсем понял в чём. Хадамар над ним надсмехался, говорил, что за какой-то осколок с него шкуру спустят. Вроде как этот осколок кадаврам нужен, а Рафаэль его просрал. Я видел, как его повесили. Так смешно ногами дрыгал.

Вот, значит, каким боком отозвался Сизому Рафаэлю осколок Радужной сферы. Только непонятно: Хадамар же сам помогал его добыть. Или он не знал, что помогает? А старуха Хемши молодец, всех переиграла.

Мы просидели в казематах несколько дней. По моим расчётам сегодня-завтра должен был явиться ликвидатор. Определённые бароном десять таймов истекли, кадавров я не задержал, не говоря уж про остановить, а стало быть — всё. Только делать ему ничего не придётся, за него всё Хадамар с Венингом сделают. Кто-то из тюремщиков заглянул в подвал и, хихикая, поведал, что утром нас ждёт праздник. Видимо, в честь предстоящего события выдали праздничный ужин — два куска хлеба вместо одного.

Посасывая корочку, чтобы продлить ощущение пищи во рту, я подманил Гнуса. Тот покорно подошёл. После моей взбучки он всё старался делать быстро и покорно.

— Ты ведь тоже игрок, так?

Он злобно стрельнул по мне глазками и кивнул.

— С какой локации?

— С той же, что и ты, с Форт-Хоэна. Только я свалил ещё до того, как воздвигли замок.

— Земляк получается? Ну и как это называется: земляка дубиной по голове? — Гнус суетливо задёргался, опасаясь нового разноса, но я махнул рукой. — Ладно, проехали. Вещи мои где? И деньги?

Вербовщик скрипнул зубами.

— Так и знал, что ты об этом спросишь.

— Конечно, спрошу. Одиннадцать золотых! Да на эти деньги век жить можно. А ещё доспехи, щит, плащ. Ты куда всё это дел, животина проклятая?

— Потратил. Долго ли умеючи? Вещи некоторые себе взял, остальное продал.

Он врал. Не обязательно быть физиогномистом, чтобы понять это — глазки бегают, нос хлюпает, испарина на лбу. Впрочем, я и не ожидал, что он признается, только какой резон скрывать, если завтра всем нам кирдык?

— А меч мой как у Гомона оказался?

— Вот, Соло, веришь — без понятия. Я вещички твои тут же сдал, деньги отдал...

— Кому отдал?

Он понял, что проговорился, и заюлил, тщась найти оправдание.

— Кому? Ни кому. Вот те крест! В ратушу отнёс, в банк. На хранение.

— Так в ратушу или в банк? Ты уж определись.

— В банк, конечно, в банк. А он в ратуше. Тут всё так устроено. Два в одном, как ластик и карандаш. Соло, я тебе клянусь!

Гнус едва не плакал, пытаясь выкрутиться. Он и сам прекрасно понимал, что я ему не верю, что он говорит глупость, но почему-то крепко держался за свою версию.

— Кого ж ты так боишься? — задумчиво, словно для самого себя, проговорил я. — Или надеешься на что-то? На что? Или, вернее, на кого? Но знаешь, вербовщик, мне так кажется, что если тебя сюда определили, то обратной дороги уже не будет.

Я жестом показал ему, чтоб проваливал, и он с облегчением отвалил в полумрак.

— Врёт, — сказал Брокк. — Не договаривает чего-то.

— Да я знаю, что врёт. Плевать, завтра это всё закончится. Сегодня у нас с тобой последний вечер воспоминаний. Ты что-нибудь из своей прошлой жизни помнишь? Из настоящей?

— Мало. В основном ерунда всякая. Вроде бы, тоже театром заведовал. Или режиссёром был? Нет, всё-таки директором театра. То ли Венский оперный, то ли Ла Скала. Название в голове вертится, а вспомнить не получается.

— А женат был?

— Нет.

— А вот я был. Только хоть убей, не помню, как она выглядит. Надеялся, приснится, и что-то внутри подскажет — она. Не приснилась. Я тут недавно вспомнил про Фермопилы, про Средневековую Европу. Я же учитель истории в школе, представляешь? Я даже знаю, что такое гавайский ром, какой у него вкус и запах. А жену вспомнить не могу.

— Жалеешь?

— Да нет. Я здесь одну девушку встретил. Красивая, как Венера. И имя у неё удивительное — Уголёк. Такая вся прям... аж чтобы вот... Слов не хватает выразиться. А глаза — сущий лёд. Всё бы за неё отдал, — я вздохнул с грустью. — И ещё одна есть. Тварь, я тебе скажу, редкостная, но жопа у неё. Если б ты её голую видел...

— Жопу?

— Ага. И парадокс какой-то получается: люблю одну, а хочу другую. Как такое называется?

— Блядство.

Мы переглянулись. Брокк выдавил из себя улыбку, а я подумал, что он единственный из всех нас, кто не боится завтрашнего дня.

[1] Театрон — места для зрителей, буквально, место для зрелищ.