Камера заполнялась людьми, и к концу второго дня нар на всех уже не хватало. Деловитый ремесленник, судя по охвату рук и плеч кожемяка, попытался согнать меня с законного места и начал угрожать расправой, как некогда Дизель. Только теперь, извините, у меня был четырнадцатый уровень и соответствующие показатели. Я дал ему под дых, он на отмашке врезал мне по уху. Камера ожила, со всех сторон посыпались советы, наущения. Я потряс головой, изгоняя звон из ушей, встал в левостороннюю стойку и коротким слева сломал ему нос.

Для него, как и для большинства зрителей, это стало неожиданностью. Видимо кожемяка привык доминировать в своём районе, или где он там обитает, и оспаривать его требования люди побаивались. Всю жизнь он полагался на силу и габариты — это приучило его к безнаказанности, и когда он встретил соперника пусть менее крупного, но более техничного, впал в оторопь. Впрочем, ненадолго. Он ухватил нос пальцами, резким движением вернул его на место, и, размазывая кровь по лицу, пошёл на меня. Идти пришлось недалеко, размеры камеры и сгрудившийся вокруг народ делали пространство сильно ограниченным. Его кулаки, похожие на кувалды, полетели мне в голову. Я дёрнулся влево-вправо, подался назад, но упёрся лопатками в заграждение из зрителей. Меня спасла только медлительность противника. Пока он размахивался, пока соображал, куда бить, я нырнул ему под руку, всадил левой по печени и ушёл за спину.

Кожемяка дышал как разъярённый бык. Он развернулся, отыскал меня взглядом и пошёл вперёд, молотя воздух кулаками. Я вскочил на стол, перебежал с одного края на другой и снова оказался у него за спиной. Рёв обиды и злости, что опять надо меня догонять, услышали даже в соседних камерах. Кожемяка хлопнул кулаком по столешнице, от чего вся посуда подпрыгнула и слетела на пол, и тоже попытался взобраться на стол. Зря! Я разбежался и пыром засадил ему в рожу. Удар в девятку и одиннадцатиметровый в одном флаконе! Кожемяка откинулся назад, раскинул руки и уснул.

Я стал героем камеры. Мне аплодировали, кто-то сунул хлебную пайку в ладонь. Я откусил кусок — вот он мой первый невольный заработок. Но расслабляться и мнить себя звездой не стоило. Кожемяка рано или поздно встанет и захочет отомстить. Не сразу и, возможно, не открыто, поэтому надо оглядываться и спать вполглаза. По некоторым взглядам исподлобья становилось понятно, что доброжелателей у него с избытком, и мне тоже было бы неплохо обзавестись союзниками.

Когда поток поздравлений иссяк, в подвал спустились стражники. Один стукнул кулаком по решётке и крикнул:

— Соло! Кто здесь Соло?

Я подошёл.

— Чего надо?

— Подёнщик?

— Подёнщик.

— Спиной повернись.

Он открыл решётку.

— Это ещё зачем?

— Узнаешь! Или мне тебя дубинкой порадовать?

Дубинкой я не хотел, удара кузнечным молотом по уху несколько минут назад было вполне достаточно. Стражник завёл мне руки за спину, сунул под локти палку и связал их. Теперь, если я попытаюсь сбежать, то вряд ли убегу далеко.

— Пошёл!

По коридору меня провели в подсобное помещение — глухая комната, освещённая факелом. На скамье у стены сидел Хадамар. Я не удивился, увидев его. Капитан с самого начала вызывал у меня доверие и едва ли не родственные чувства, и где-то в подсознании таилась мысль, что мы с ним ещё увидимся. Он и у дома старухи Хемши пытался помочь мне. Возможно, действуй я разумней, сейчас моя участь была бы несколько иной, но карета со Шваром на месте кучера в тот момент показалась мне более подходящим вариантом.

— Присаживайся, — указал ландскнехт на место рядом с собой, когда стражники закрыли дверь.

Сидеть с заломленными руками было неудобно, верёвка слишком сильно перетянула вены, и всё, что ниже локтей, затекло.

— Путы сними.

— Не я тебя вязал, не мне и развязывать.

Я настаивать не стал, сел на край скамьи полубоком и плечом навалился на стену.

— Чё пришёл? Если злорадствовать, что, типа, ты меня предупреждал, а я такой тупоголовый, не послушал... Насрать мне на твои предупреждения.

Я грубил намеренно, потому что действительно чувствовал себя тем животным, которое любит упираться рогами в ворота, но признаваться в этом не хотел. Мне достаточно, что я сам это знаю. А Хадамар может валить ко всем чертям. Тем не менее, на мою грубость капитан не повёлся, как будто не услышал. Он встал, прошёл к противоположной стене, вернулся.

— Тебя присудили к сцене...

— Никакого суда ещё не было.

— Присутствие подсудимого на суде не обязательно. Здесь всё решают быстро и заочно. И без апелляций. Средневековая, мать её, Европа... — Хадамар негромко выругался. — Что такое сцена, объяснять надо?

Я промолчал.

— Если думаешь, — продолжил он, — что легко выберешься из всего этого, то ты ещё глупее, чем выглядишь. Театр для того и придумали, чтобы избавлять общество от подобных элементов.

Я усмехнулся: какими понятиями он, однако, жонглирует. «Апелляция», «общество», «элементы». Лингвисты с программистами неплохо потрудились над речевыми оборотами неписей. Но вот сравнительный анализ здесь совершенно неуместен. Не может местный житель проводить параллели со Средневековой Европой, ибо глупо сравнивать игровой мир с реальным, о котором ты не знаешь ничего, если только...

И тут меня осенило:

— Так ты игрок! Ты, сука, не персонаж...

Хадамар без размаха влепил мне ладонью по губам.

— Это за суку. Впредь следи за языком, когда с людьми разговариваешь.

Я почувствовал на губах привкус крови. Сильный удар у капитана, и словно в подтверждении прилетела маленькая заметка:

Вы получили травму. Потеря здоровья 23 ХП

Хадамар посмотрел на меня с чувством превосходства, как учитель на нерадивого ученика.

— А ты думал, один в эту игру играешь? Здесь таких мудаков тысячи. У компании хороший оборот, она сюда столько душ закинула — считать замучаешься.

Он снова заходил по комнатушке, словно зверь по клетке: туда-сюда, туда-сюда — у меня даже в глазах зарябило.

— Когда память возвращается, начинаешь оценивать всё по-другому. Живёшь будто в зоопарке, только ты не на зверей пришёл посмотреть, ты и есть зверь. Это на тебя смотрят! Всюду уши, глаза, ухмыляющиеся морды. Ничему верить нельзя! Пьёшь пиво, косеешь, утром похмелье, но понимаешь, что это обман, иллюзия. Жбан гудит, руки трясутся, но это всего лишь программа.

Он вдруг отвесил мне леща, я слетел со скамейки и ударился затылком об пол. В глазах потемнело.

— Больно? — взвился надо мной Хадамар. — Больно? Но это тоже не настоящее! Сколько ты потерял здоровья? Двадцать единиц? Тридцать? А сколько их всего у тебя? Вот когда ты все их потеряешь — все до одной! — это и будет настоящее. Смерть! Только она может быть здесь реальной. Всё остальное — большой нарисованный хер у тебя на лбу!

Он выдохнул, зажмурил глаза и стоял так минуту. Потом встряхнулся, будто выходя из забытья, взял меня под мышки и усадил на скамью.

— Почти все игроки ушли к кадаврам. Меня тоже звали. Говорили, построим свой мир, станем главными, будем править справедливо. Знаешь, что это напоминает? Революцию. Она тоже начинается с высоких слов, ставит великие задачи, но всегда заканчивается длинной лестницей на эшафот. Я не хочу по ней подниматься. Лучше я буду тем, кто дёргает за рычаг гильотины.

Я покосился на капитана: он в своём уме? Революция, гильотина. Впрочем...

— Не хочу тебя расстраивать, Хадамар, но я тоже кадавр. Я даже видел своё сдохшее тело.

— Я не о сути, я в принципе. Каждый игрок рано или поздно становится кадавром, тут важно не превратиться в чудовище.

А вот это уже полный бред! Видимо, от переживаний и невозможности напиться по-настоящему у него кукушка съехала. Ему бы с этими вопросами к психиатру. Есть здесь такие? Хотя врач тут уже вряд ли поможет.

— Слушай, капитан, ты зачем меня позвал? На похмелье пожаловаться? Так я тебе скажу — это не проблема. Веришь, меня в ближайшее время на арене могут прирезать, а если выживу, то через четыре тайма пожалует ликвидатор — и уж тогда мне точно не отвертеться. Давай местами поменяемся?

Хадамар выбрался из социально-философского образа и снова стал капитаном ландскнехтов.

— С сокамерниками будешь меняться. Позвал я тебя, чтобы вытащить из этого дерьма. Ты хоть и не послушал меня у дома старухи, но всё же свой, игрок, а игроки своих в беде не бросают. Статистику выживаемости на сцене знаешь? Умения владеть мечом тут мало. Один-два боя, от силы три — и до свиданья. За это время нужно успеть наполнить копилку с выкупом. Один зритель имеет право бросить только одну медную монету любому из актёров, поэтому главная твоя задача — понравиться. Чем раньше ты выступишь, тем выше шанс завоевать зрительскую симпатию. Как ты это сделаешь, решать тебе, а я могу подсуетиться и поставить тебя на ближайших представлениях в один из первых боёв. В общем-то, я уже подсуетился, и завтра ты сыграешь свою роль.

— Завтра?

— К дочери герцога Маранского приехала давняя подруга, и в честь этой встречи устраивают представление из семи боёв. Твой второй.

Хадамар вынул из кармана красный платок и сунул его мне за отворот жилета.

— Возьми.

Вы получили «Бандана ландскнехта»

По этой детале одежды глупые обыватели прозвали ландскнехтов бандитами, а их отряды — бандами. Но это из зависти, потому что бандит, простите, ландскнехт, зарабатывает в месяц столько, сколько иной фермер за год. Ландскнехты повязывают свои банданы на руки, на головы или просто крепят к поясу, чтобы при встрече с бойцами других отрядов можно было по цвету отличить врагов от друзей. Куда вы повяжете свою?

— Зачем она мне?

— Повяжи на шее или запястье. Если выживешь в бою, все ландскнехты отдадут свои монеты тебе. Удачи.

Он кивнул на прощанье и вышел. Некоторое время я сидел один, вслушиваясь в треск факела, а потом зашли стражи и отвели меня назад в камеру. Уже сидя на нарах, которые, кстати, за время моего отсутствия никто не посмел занять, я рассмотрел бандану более внимательно. Треугольный платок средних размеров цвета венозной крови, слегка потёртый и не совсем чистый. У прошитого широкой стёжкой края я разглядел выписанные чернилами слова: интеллект - 2, харизма +5, дух + 15.

Опять этот дух, и сразу так много. До сих пор никто не сказал, что он даёт. Барон увильнул от ответа, Старый Рыночник даже говорить не захотел. Впервые я получил его вместе с дополнительным умением «Инквизитор», и он как-то связан с гневом и подчинением. То есть, за счёт проявления отрицательных эмоций я могу подчинять людей? Слишком сложно и туманно. И не логично. Какой вообще смысл скрывать значение стата?

К нарам подошёл бывший клирик. В руках он держал две миски с тюремной баландой и хлебом.

— Ужин, — протянул он мне одну миску.

Не люблю подхалимов, но, как говориться, уважаю их труд.

— Спасибо.

Кормили арестантов сносно, во всяком случае не хуже, чем в придорожных трактирах, а сегодня ещё и мяса в тарелку добавили.

— Значит, завтра выступление, — с грустью констатировал клирик. По щеке покатилась слезинка. — Может, нас не возьмут? — посмотрел он на меня с надеждой. — Бывает такое, что люди по многу таймов сидят в камере. Я знал одного. Он просидел двенадцать таймов, пока его не вызвали на представление. Повезло...

— В чём повезло? В том, что двенадцать таймов день за днём он валялся на нарах и думал, что завтра его могут забрать? — съязвил я. — Запомни, мой чиновный друг: лучше один день есть мясо, чем двенадцать таймов хлебать чечевичную похлёбку.

Он со мной не согласился, и вслед за первой слезой по щеке скатилась вторая. Ну и пускай ноет. Дестреза учит, что перед поединком необходимо освободить душу от лишних мыслей и полностью сосредоточится на пустоте. Доев, я отдал миску клирику, а сам вытянулся на нарах в полный рост и попытался заснуть. В камере, в отличие от предыдущих дней, было довольно тихо. Многие арестанты догадались, что завтра будет представление, и вели себя сдержанно, даже мой недруг-кожемяка выглядел подавленным.

Утром нас подняли стражники. Они стучали дубинками по прутьям решёток и кричали:

— Подъём! Подъём!

Я спустил ноги на пол, встряхнул головой. Началось. Стражники влетели в камеру и принялись дубинками поднимать тех, кто просыпался слишком медленно. Пришлось шевелиться.

Вперёд выступил начальник охраны. Он усмехнулся криво и сказал наигранным тоном:

— Господа артисты, сегодня вам представится возможность показать свои умения на сцене нашего Гранд театра. Есть желающие добровольно принять участие в спектакле?

Памятуя о предупреждении Хадамара, я поднял руку:

— Есть!

Сокамерники оглянулись на меня с удивлением, кто-то отстранился, клирик, наоборот, придвинулся ближе. Осторожный голос прошептал: муд... — но тут же заткнулся.

— Кто там? — прищурился на меня начальник охраны. — Соло? На тебя отдельный указ. Ты так и так участвуешь. Выходи.

Я шагнул вперёд, двое стражей подхватили меня под руки, вывели в коридор и навесили на ноги кандалы.

— Сейчас те, — продолжил начальник охраны, — чьи имена буду называть, выходят в коридор. Выходят быстро! Иначе на сцене появитесь с разбитыми рожами. Всем ясно? Начнём...

Он достал список и по слогам начал зачитывать имена. Арестанты один за другим делали шаг вперёд. На них надевали кандалы и выводили в коридор. То же самое происходило в соседних камерах. Когда собралась толпа человек тридцать, всех выстроили в колонну по два и провели через чёрный ход во двор ратуши. Здесь стояли тюремные повозки, в каждую посадили по шесть человек и вывезли на загородный тракт.

Клирик и кожемяка оказались рядом со мной в одной повозке. Оба сидели притихшие. Кожемяка мял пальцы, то сжимая их в кулаки, то разжимая, клирик хлюпал носом. По бокам шла стража. Я взглядом поискал среди них Хадамара или кого-то из его бойцов, не нашёл. Видимо, ландскнехтов к подобным мероприятиям не привлекали.

Ехали мы долго. Солнце поднялось над головами, повисело и начало сваливаться к горизонту. Стражи упарились в кольчугах, и сначала тихо, а потом всё громче и громче материли погоду, службу и самого герцога Маранского. Если бы тот услышал их, то пассажиров в повозках стало больше.

Во второй половине дня сквозь волнительную марь пробились хрупкие очертания большого города. Спустя час очертания приняли более осмысленный характер; в безоблачное небо устремились шпили церквей, зубчатые контуры крыш. Тракт, до этого почти безлюдный, постепенно оживал и наполнялся звуками. С боковых дорог выкатывали дрожки. Толстый бюргер, указывая на меня пальцем, заверещал неожиданно тонким для своих объёмов голосом:

— Артистов везут!

Я показал ему кукиш, он, похоже, неправильно истолковал жест, и заулыбался.

Слева появился длинный горный отрог, по краю которого тянулись серые крепостные стены с фортами, бастионами, башнями — родовая усадьба Маранских. Замок барона Геннегау рядом с ней показался бы воробьиным гнездом. Над цитаделью полоскалось прямоугольное полотнище. С такого расстояния сложно было рассмотреть изображённые на нём геральдические знаки, но само его наличие указывало, что хозяин дома.

Колёса повозок загрохотали по булыжникам мостовой. Справа появился деревянный щит с позолоченными буквами «Ландберг», по обе стороны тракта потянулись обычные для окраин ремесленные мастерские, склады, мануфактурные громады цеховых гильдий. Босоногие мальчишки, похожие на чумазых оборвышей, побежали следом за нашей колонной и закричали, как жирный бюргер:

— Артистов везут!

Встречный народ улыбался, женщины махали платочками. Мне стало тошно: того и гляди автографы просить начнут.

— Чему они радуются? — ткнул я локтем клирика. — Им-то какой прок?

Ответил кожемяка:

— Заработок. Для них это заработок, — пробасил он. — На площадях установят тотализаторы, будут принимать ставки. Все хотят есть...

Тогда понятно. Для одних театр — эшафот, для других кусок колбасы на хлебе.

Повозки приблизились к длинному мосту, переброшенному через глубокий сухой ров. В начале моста стоял отводной барбакан[1], перед которым выстроился отряд в красно-зелёных сюрко. Над зубцами вились треугольные прапора и многохвостые штандарты. Начальник охраны подбежал к кастеляну, они переговорили и повозки двинулись дальше. Мы проехали под тяжёлыми сводами воротной башни, выкатились на крепостной двор и свернули влево. Метров за пятьсот впереди я увидел площадь и повёрнутый к ней гигантский каменный полукруг — заполненные до отказа зрительские ряды. Чем ближе мы подъезжали, тем громче становились крики. На сцене, отделённой от площади длинным цокольным сооружением, проходила маленькая битва, и зрители вопили, подбадривая бойцов.

Грянул колокол, битва прекратилась, на ногах остался стоять только один человек. Он вскинул вверх руки, и негромкий презрительный гул стал ему ответом.

— Это был не самый красивый акт! — услышал я протяжный баритон. — К сожалению, мы видели и более достойные выступления!

Зрители загудели громче, и боец, явно недовольный, покинул сцену. Из цоколя выскочили служки с крюками и уволокли тела погибших.

— Вот он — театр, — прошептал клирик, а кто-то из стражников добавил с издёвкой:

— Ваше время выступать!

Руки мои начали подрагивать. Как бы я не крепился, как бы ни думал, что всё будет хорошо, что я справлюсь, — нервы давали себя знать. Можно сколь угодно верить заверениям Хадамара и своим боевым навыкам, но когда видишь нечто подобное вживую, становится страшно, и я не стану скрывать — мне действительно стало страшно.

[1] Довольно часто в крепостных сооружениях устанавливали своеобразные ворота перед воротами, между которыми находился мост.