Старуха обрадовалась осколку так, как любой другой человек радуется беспроцентному кредиту, который к тому же не надо отдавать, и я никак не мог взять в толк, почему, если он так был ей нужен, она сама не отняла его у Сизого Рафаэля? Силёнок у неё явно хватит. Или не попросила кого-нибудь? С её связями и группой фанатов у дверей сделать это совсем не сложно.

Но она ждала меня.

Об этом я задумался на следующее утро, когда, проснувшись, не обнаружил ни старухи, ни её кошки. Швар сидел на топчане и хлопал глазами. Он однозначно не понимал, где находится и, разглядев меня в полумраке, спросил:

— Какого хрена?

Я не знал, что на это ответить, как не знал, куда подевалась старуха Хемши. Вроде бы все вещи были на месте, а в котле над очагом дымилась сладковатым паром каша, но в тоже время я был абсолютно уверен, что проклятой колдуньи не было даже на улице.

Под ложечкой засосало. Вроде бы ушла так ушла — насрать, однако где-то в подсознанье зародилось и бурно развивалось ощущение безысходности. Как будто нечто тёмное навалилось на душу и потихоньку обволакивало её ужасом.

Швар ничего подобного не чувствовал. Он поднялся, подошёл к очагу и, зачёрпывая кашу пальцами, начал есть. Ел он быстро, жадно, и не остановился, пока не съел всё. Потом отвалился от котла и посмотрел на меня.

— Где мы?

— Ты ничего не помнишь?

— Помню... Помню, как друг твой пришёл, как через лес бежали, потом фермер, повозка... Куда ты меня притащил?

— Здесь знахарка живёт... Жила. Теперь, стало быть, мы.

— Надо к Гомону возвращаться.

Швар осмотрел комнату, нашёл возле очага небольшой топорик, сунул за пояс, потом обшарил стол, полки. Делал он это не аккуратно, горшочки и баночки посыпались на пол, некоторые разбились, но орк не обращал на это внимания.

— Чего ищешь? — спросил я.

— Всё, что поможет добраться до Брима-на-воде.

Хорошая мысль. Когда ты чего-то не понимаешь, и плюс к тому тебя обволакивают нехорошие предчувствия, надо менять место жительства. Обыскав комнату, правда, впустую, мы вышли из дома и сразу столкнулись с толпой. Люди обступили нас и засыпали вопросами:

— Где старуха Хемши?

— Почему не начинают?

— Сколько ещё ждать?

И только после этого до них стало что-то доходить.

— Смотрите, это же орк...

— Орк!

— Это тот орк, которого притащил венед. Где старуха Хемши?

В голосах начали нарастать гнев и тревога, и я попытался успокоить людей.

— Она скоро будет. Ушла с утра, к обеду обещала вернуться. Ждите, а нам... Мы должны кое-что для неё сделать. Она просила достать одну вещь, вот мы и пошли...

Вряд ли мои слова кого-то в чём-то убедили. Гнев в голосах стал усиливаться, посыпались предложения связать нас и осмотреть дом. Возле кареты я увидел вчерашнего господина, родственники герцога Маранского, и его телохранителей.

Толпа надавила на нас. Швар отпихнул от себя одного мужика, второго. Вспыхнуло возмущение.

— Сука, ты на кого лапы тянешь?

— Здесь не Орочья топь и не Восточные границы!

— Убирайтесь к себе в болота!

Мы бы и рады были убраться, да протиснуться сквозь толпу становилось нереально. От причалов бежали рыбаки и грузчики со складов. Я хотел вернуться в дом, переждать смуту, но нас уже оттеснили от двери, а на пороге визжала какая-то женщина:

— Её там нет! Нет! — и указала на нас пальцем. — Это они! Они убили её!

Ага, убили и съели, а кости закопали. Она совсем дура?

— Ты о чём? — закричал я. — Это моя бабушка. Я внук её. Внук!

Но женщина продолжала визжать, и большинство собравшихся верили в её версию.

В конце улицы показался отряд ландскнехтов в доспехах, хотя вчера на них были нарядные камзолы, которые они не захотели переодевать даже ради Сизого Рафаэля. Первым шёл Хадамар — хмурый, как осенние тучи. Возле дома он велел отряду перестроиться полукругом. Я узнал Руди, Лупоглазого Дака. Оба стояли в первой шеренге.

К Хадамару подошёл родственник герцога, заговорил, указывая поочерёдно на дом и меня. Тот кивал и продолжал хмуриться. Господин явно давил на него, а капитан вынужден был подчиняться.

— Разойдись! — крикнул он на толпу.

Народ пусть и нехотя, но ушёл за линию ландскнехтов. Мы со Шваром остались стоять у дома как бельмо на глазу.

Хадамар ещё некоторое время выслушивал господина в синем, а потом подошёл к нам. На меня он не смотрел, раздувал ноздри, играл желваками и теребил рукоять меча.

— Ты меня вчера подставил, Соло. Этот Рафаэль... Будь ты проклят, подёнщик. Он доверенный советник самого, мать его, герцога. Я даже не готов словами передать, какую взбучку получил, — он скрипнул зубами. — Угадай, кто ждёт тебя в ратуше.

— Старуха?

— Мастер-циркулятор[1] герцога Маранского!

Хадамар не говорил, а шептал, но шептал так яростно, что слышали его все. При словах о циркуляре народ закивал согласно, а родственник герцога наигранно зевнул.

— И что ты предлагаешь? Сдаться?

— А у тебя есть другой выход? Со мной четыре десятка бойцов. Если откажешься, у меня приказ кончить тебя на месте.

— А циркулятор твой меня по головке погладит?

— Не мой. Не мой!.. Там хоть шанс будет. Тоже сдохнешь, но не сразу.

— Предпочитаю не мучиться.

— Дурак. Не будь ты... Разговаривать бы с тобой не стал.

— А ко мне какие претензии? — вмешался в наш междусобойчик Швар.

— Вали отсюда, — огрызнулся на него Хадамар. — Ты нам не нужен.

— Тогда я пошёл.

И Швар реально пошёл. Я вскинул руки: а как же братство, стая и прочие красивые слова? Я ж тебя на себе до этой хижины нёс!

Ландскнехты расступились, пропуская орка, и снова сошлись воедино.

— Давай так, — задышал Хадамар. — Идёшь со мной по доброй воле, а я поручусь за тебя и возьму на поруки. Венинг требует осудить тебя, циркуляр его поддерживает, но без моих показаний ни хрена у них не получится. Выкрутимся.

— Венинг — это чувак в синем?

— Да. Но побольше уважения в голосе, он положенец, главный советник герцога, его зять.

— А что значит «положенец»?

— Человек с высоким положением в обществе, у кого в руках сосредоточены власть и сила. Да какая разница? Раздавит тебя и не поморщится.

— Старуху Хемши он боится.

— Её все боятся. Думаешь, я не знаю, что она ведьма? Но поверь, Венинга тоже стоит бояться.

— Подумать дашь?

— Минуту.

Хадамар отошёл к своим, а я начал судорожно шнырять глазами по сторонам, выискивая выход. На добрый суд и жалостливого палача я не надеялся, знаю, что это такое, сам руки рубил. Надо выбираться. Как? Зажали меня умело. Ландскнехты полностью перекрыли проходы от дома. Забраться на крышу, перепрыгнуть на другую сторону... Нет, слишком высоко, не успею, стащат, да и крыша хлипковата, солома и жерди, провалюсь внутрь, окажусь в западне.

Крайняя упряжка на обочине сдвинулась с места, медленно развернулась карета. Ни ландскнехты, ни зеваки этого не видели, потому что стояли лицом ко мне. А я видел. На месте кучера возник Швар. Он вывел упряжку на дорогу, народ начал расступаться под напором логшадей, в строю ландскнехтов появилась трещина. Швар поймал мой взгляд и крикнул:

— В карету! Быстро!

Я резво вскочил на подножку, и Швар щёлкнул вожжами.

— И-и-и-й-я-Ха-а!

Четвёрка гнедых рванула с места в галоп и понеслась по улице, заставляя встречный народ жаться к стенам домов. Хадамар побежал было следом, понял, что не догонит, и закричал, указывая на вторую упряжку:

— Разворачивайте! За ними! За ними!

Ландскнехты поступили умнее. Не слушая воплей хозяина упряжки, они обрезали постромки, взобрались на лошадей и охлябь ринулись в погоню. Я выглянул в окно. Шансов уйти от верховых у нас не было, разве что добыть арбалет или лук и попытаться попасть в кого-нибудь. Был бы с нами Кроль...

Я обыскал карету, приподнял сиденье дивана, заглянул в дорожный сундучок — ничего. Какие-то книги, пузырьки, тряпки. На дне сундучка лежала карта: параллели, меридианы. Давно мне хотелось заполучить что-нибудь эдакое, чтоб иметь хотя бы приблизительное понимание, где нахожусь и куда идти. Я схватил карту и сунул в мешок.

Карета подпрыгнула на кочке, и я едва не пробил головой боковую стенку. За окном мелькнули торговые ряды, справа над крышами поднялся шпиль вечевой башни. Швар то ли по наитию, то ли ещё каким чувством гнал упряжку той же дорогой, по которой мы пришли в Вилле-де-пойс. Может так и правильно, ибо она вела в направлении Бримы, но я бы предпочёл другой путь. Где-то в той округе мог бродить отряд охотников Архитектона. Хотя почему мог — бродил, и я сомневаюсь, что они оставили надежду поймать нас.

Всадники догнали карету, и один взобрался на запятки. Швар бросил в него топорик. Промазал. Я вскочил на диван, взрезал полотняную крышу мечом и плашмя ударил ландскнехта по щеке. Тот выругался и попытался дотянуться до меня кошкодёром. Я отбил выпад и ударил его по второй щеке, потом схватил его за руку и втянул внутрь кареты. Надо было столкнуть — пожалел. Вчера мы сидели за одним столом и пили пиво, а потом вместе вязали Сизого Рафаэля. Пусть мы не стали товарищами, но что-то нас уже сплачивало.

— Лежи, не дёргайся! — сунул я ему кулак под нос. — Понял?

Он кивнул и тут же ударил меня коленом промеж ног.

Из глаз полились слёзы... всё же надо было его столкнуть. Сука!.. Пока я крючился и сыпал проклятьями, ландскнехт извернулся, ухватил меня за грудки и сиганул из кареты. Упали мы на мою спину. Воздух выскочил из лёгких, я забыл про боль, про обиду, только застонал слабо, как умирающий, и с тоской посмотрел вслед удаляющейся карете.

Получена травма. Поглощение урона 3 ХП. Потеря здоровья 111 ХП

Вы получили дебафф «Потеря скорости». Ваша ловкость понижена на 25% на сто восемьдесят секунд

Вы получили дебафф «Оглушение». Ваши сила и выносливость понижены на 25% на сто восемьдесят секунд

Ландскнехты подняли меня, кинули поперёк лошади и связали. Я думал, мы отправимся назад к дому старухи Хемши на скорый суд и расправу, но они отвезли меня к ратуше. Было очень неприятно ехать в статусе мешка. Прохожие посмеивались, детвора показывала на меня пальцем и норовила подбежать и треснуть по затылку. Ландскнехты отгоняли их, но делали это настолько неумело, что затылок мой болел от бесконечных ударов.

Отношения с Западными феодами: 0

Вы никто.

Репутация с западниками упала сразу на двадцать единиц. Я рассчитывал, что при ухудшении отношений падение будет таким же последовательным, как и прирост. Ошибочка вышла. Хотя какая мне разница: плюс, минус, ноль... На мгновенье я задумался о том, что мне вообще нужно в этой игре? Выжить? Решить проблему с кадаврами? Или просто сбежать, спрятаться где-нибудь в горах, в лесах, и носа оттуда не высовывать, наслаждаясь бесконечной жизнью?

Но смогу ли я так?

На ступенях ратуши стоял Хадамар, рядом пожилой сановник с большой золотой цепью на шее. Наверное, и есть тот самый циркулятор. Он постукивал тонкими кривыми пальчиками по объёмному животу и зевал.

Ландскнехты стащили меня с лошади, поставили на ноги.

— Куда его?

Капитан посмотрел на циркулятора, тот кивнул, как бы подтверждая ранее отданный приказ, и спустился к поджидавшей его карете.

Хадамар скрипнул зубами.

— Ну что, Соло? А ведь могли договориться.

— Меч мой побереги, — стараясь придать голосу больше твёрдости, сказал я. — Он мне дорог.

— Поберегу. И тебя тоже. Давайте в подвал.

Меня провели через фойе. Провели как преступника, под охраной и со связанными руками. Впрочем, в отличие от улиц, здесь на это внимания не обратили. Двое местных стражей приняли меня у ландскнехтов. Один достал связку ключей, открыл массивную дверь, второй толкнул в спину:

— Шагай.

Подвал ратуши Вилле-де-пойса ничем не отличался от подвала ратуши Форт-Хоэна: те же каменные стены, сырость, звук капающей воды и ряд камер вдоль по коридору. Стражники не стали заморачиваться и определили меня в первую камеру по ходу. Вместо двери — решётка, толстые прутья, покрытые тягучей слизью. Под высоким потолком качалось подвешенное на цепи тележное колесо, на котором крепились масляные светильники. Света они давали мало, но и его хватало, чтобы разглядеть трёхъярусные нары вдоль стен и длинный стол посередине.

— Мир вашей хате, — переступая порог, поздоровался я.

Трое арестантов играли за столом в карты, один с вялым интересом следил за игрой, почёсывая небритый подбородок. Никто на моё появление внимания не обратил. Я прошёл мимо стола в дальний угол, присмотрел себе место на нижнем ярусе.

— Свободно здесь? — спросил я у человека в одёжке законопослушного бюргера.

Большинство арестантов были одеты по-простому, дорогих кафтанов и камзолов я не заметил, да и рожи, если честно, тоже были не дорогие.

— Свободно, — кивнул тот. — Ныне свободных мест хватает.

Я прилёг, сунул руки под голову. После сегодняшних покатушек требовалось хорошенько отдохнуть и выспаться. И не мешало съесть чего-то, чтобы восстановить силы. А ещё не плохо бы получить информацию: где я, что я, куда я — вопросов масса. Но зашёл я с другой стороны.

— А что, бывало по-иному?

— Бывало. Бывало и не протолкнуться, спали по очереди.

— Куда же народ девался?

— Знамо куда, — мой новоявленный собеседник сделал жест, которой в равной степени мог означать и свободу, и плаху. — Но скоро опять наберут. Наши камеры не пустуют.

— И часто у вас такая передвижка случается?

— Два-три тайма и снова будет не протолкнуться.

Бюргер вздохнул, и от этого вздоха мне стало неуютно. Как будто утюгом по душе прошлись. Я перевернулся на бок и спросил:

— А ты откуда знаешь? Давно сидишь?

Снова вздох.

— Я клирик... прошу прощения, служил клириком, приглядывал за арестантами. А вчера вечером имел неосторожность столкнуться в дверях с господином Венингом. Наступил его светлости на туфлю, вследствие чего был признан виновным в покушении на владетельную особу и брошен в подвал. У нас приговоры выносят быстро.

Ох уж этот родственник Маранского, и здесь он отметился.

— И что присудили, каторгу? Или у вас на галеры отправляют?

— Приговор всегда один — сцена.

Я напрягся. Слово вроде бы нейтральное, и даже чем-то обнадёживающее, однако ощущение утюга в душе усилилось и принялось навевать опасение за свою жизнь, аж кончики пальцев задрожали.

— Вот как, на сцену? А ну-ка давай поподробней. Я человек в ваших местах новый, правил не знаю. Какая сцена?

Бывший клирик присел на краешек нар и положил ладони на колени. Рожа у него была кислая и бледная, хоть сейчас в гроб. С полминуты он вздыхал и кусал губы, а потом начал рассказывать. В принципе я и без его рассказов догадался, что их сцена, это нечто вроде нашего ристалища, только у них весь процесс назывался театром, а участники — артистами. Хорош театр, в котором людей убивают. Подобные заведения были в каждой столице Западных феодов. В определённые дни, как правило, в преддверии особых событий или в праздники, театры заполнялись зрителями, артисты выходили на арену, и начиналось кровавое представление.

— Ты бывал там?

Клирик кивнул, и заговорил быстро, словно в оправдание:

— Но только один раз. Случайно. Театр — это такая большая площадка, а полукругом перед ней высятся зрительские ряды. Впереди сидит знать и иные достойные люди, а чем выше, тем народец поплоше. На сцену выходит судья, объявляет действо, и все начинают делать ставки. После этого выводят первую партию артистов. Устроители спектакля стараются придумать нечто оригинальное, например, облачают их в странные доспехи или, наоборот, выгоняют на арену голыми. По-разному бывает, всё зависит от фантазии. Потом выходят атлеты. Они добровольцы, и чем выше у добровольца рейтинг, тем больше против него выпускают артистов. А дальше...

Клирик поник.

— А случалось, что артисты побеждали?

— Конечно.

— И что?

— Если надеешься, что тебя отпустят, забудь об этом. Можно только выкупиться — оплатить выходной билет. Цену за билет назначает распорядитель. Если ты выжил, а зрителям понравилось, как ты бился, они кидают в твою копилку деньги. Когда наберётся достаточная сумма, тебя отпустят. Не раньше. Но это три, может, пять боёв. Могут ещё отпустить калек, тех, кто не в состоянии сражаться физически. По статистике, из десяти артистов выживают один-два.

Хоть одна хорошая новость... Я вытянулся на нарах, закрыл глаза. Один-два из десятка — это уже неплохой шанс на надежду. Что ж, побарахтаемся. Чего-чего, а драться я умею. И люблю. К тому же у каждого арестанта существует право на побег, и если представится случай, я этим правом воспользуюсь.

[1] В данной игре должность, совмещающая в себе обязанности судьи, прокурора и ряда прочих силовых структур