Осенью 1962 года холодная война привела к самому острому кризису взаимоотношений США и СССР, разразившемуся из-за размещения советских ракет на Кубе в ответ на создание американских ракетных баз в Турции. Две сверхдержавы вплотную подошли к третьей мировой войне, и это стало поводом для переоценки смысла и содержания соперничества. Показательно было и то, что этот кризис, в отличие от предыдущих, включая строительство стены в Берлине в 1961 году, произошел не в Европе и не в Корее, то есть не в регионах, где после Второй мировой началась конфронтация между оккупационными силами союзников. Холодная война теперь точно стала глобальной. И в то же время стало понятно, что в «горячей» войне победить нельзя.
Уже в июне 1963 года президент Джон Кеннеди выступил в Американском университете в Вашингтоне с речью, открывавшей пути к новому формату сосуществования СССР и США. Помимо объявления о подготовке мирных инициатив, президент обратился к согражданам: «…давайте разберемся с нашим отношением к миру и свободе у себя дома. Жизнь нашего собственного общества должна оправдывать и поддерживать наши усилия за пределами страны»[184].
Сохранение мира стало важным элементом речей американских политиков наравне с защитой свободы. В том же году был достигнут прорыв в деле ограничения вооружений — ядерные державы подписали договор о запрете ядерных испытаний в трех средах (5 августа 1963 года), но трагическая гибель президента Кеннеди в ноябре 1963 года затормозила развитие внешней политики в этом направлении.
Стратегия «отбрасывания коммунизма» привела США к полномасштабному участию в войне между Северным и Южным Вьетнамом на стороне антикоммунистического Юга, однако в то же время отношения с СССР приобрели менее конфронтационный характер, и казалось, что холодная война вот-вот будет преодолена усилиями обеих стран, включавшими военно-дипломатические решения и совместное переосмысление мировой ситуации. В Советском Союзе руководители страны сделали постоянным рефреном рассуждения о «мирном сосуществовании государств с различным государственным строем», а изобретатель советской термоядерной бомбы Андрей Сахаров написал в 1968 году эссе «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», в котором предсказывал конвергенцию двух систем.
В США страх перед третьей мировой войной рос вместе с масштабами противостояния, а война во Вьетнаме привела к мощным протестам и стала одним из факторов поиска более стабильного мира. После Карибского кризиса американские элиты начали переопределять свои представления о безопасности страны, укоренившиеся еще с колониальных времен, — представления, что безопасность обеспечивается отсутствием сильного противника по соседству. Наличие ядерного оружия и ракет у главного соперника, Советского Союза, делало такую форму безопасности недостижимой.
Для американского общества последствием Карибского кризиса стало размывание чувства безопасности, традиционное для жителей удаленного от европейских войн континента. В школах США проводились учения на случай советской ядерной атаки. Новые страхи проникали и в популярную культуру — в частности, в кино: в 1964 году Стэнли Кубрик снял свою черную комедию «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу». Именно вследствие усиления этих страхов президент (с 1969 года) Ричард Никсон сделал одной из задач своей администрации выход США из вьетнамского конфликта и предотвращение новых кризисов, грозивших третьей мировой войной, в отношениях с СССР.
В этих условиях часть политиков и теоретиков международных отношений в США стали смещать свои позиции в сторону «европейского» понимания безопасности как баланса угроз. Вместо спора о сдерживании или отбрасывании коммунизма на первый план в обсуждении международных отношений выдвинулась доктрина гарантированного взаимного уничтожения (журналисты подхватили английскую аббревиатуру для этой концепции — mutually assured destruction, MAD, то есть «безумие»).
Ключевую роль в переменах сыграл Генри Киссинджер, советник по национальной безопасности, а затем государственный секретарь при президенте Ричарде Никсоне. Именно он предложил вместо обеспечения гарантий собственной безопасности согласиться с балансом взаимной уязвимости, сохраняющим мир в духе традиционного «европейского концерта».
США вынуждены были пойти на беспрецедентный уровень собственной уязвимости, подписав договоры по ограничению стратегических вооружений и, что особенно важно, договор об ограничении систем противоракетной обороны (договоры по ОСВ и ПРО были подписаны в 1972 году, а переговоры велись с 1969 года). Это было прямое воплощение доктрины «гарантированного взаимного уничтожения». Признание необходимости мирного сосуществования государств с различным государственным строем стало ключевым постулатом «разрядки международной напряженности» (термин, закрепившийся за процессами урегулирования европейских и советско-американских отношений). Пиком и завершением этого процесса стало подписание в 1975 году Хельсинкского акта по безопасности и сотрудничеству в Европе.
Киссинджер отвергал необходимость согласовывать внешнюю политику США с господствующим в американском обществе политическим дискурсом или выбирать друзей и партнеров по их близости к американской модели. В написанной уже после отставки книге «Дипломатия» он цитировал кардинала Ришелье: «…государство <…> бессмертием не обладает, оно может спастись либо теперь, либо никогда». И далее развивал его мысль: «…государство не получает воздаяния за праведность ни на этом, ни на том свете, оно получает воздаяние лишь за то, что оно достаточно сильно, чтобы совершать необходимое»[185].
Для реформатора американской внешней политики это было ключевым аспектом его подхода: не идеалы, а интересы, raison d’État, должны управлять государственными решениями. Однако этот подход, выстраданный в европейских международных отношениях со времен Ришелье до Второй мировой, плохо сочетался с той ролью, которую внешняя политика США играла во внутренней политике страны и в поддержании американской идентичности.
Именно поэтому значительная часть американской политической элиты критически отнеслась как к разрядке в целом, так и к идее баланса уязвимостей. Одновременно с растущим протестом против Вьетнамской войны здесь набирала силу группа, позже получившая название неоконсерваторов, или неоконов. Неоконы, первоначально близкие к либералам и Демократической партии, разошлись с ними по вопросам внешней политики: поддерживая свободы в США, они считали важной и борьбу за свободу и против коммунизма во всем мире. Будущие неоконсерваторы поддерживали войну во Вьетнаме, осуждали «разрядку» и доказывали, что целью Соединенных Штатов должна стать победа над коммунизмом.
Важной частью программы неоконсерваторов стало возрождение влияния моральных религиозных постулатов на политику. Библия, по словам одного из лидеров движения сенатора У. Армстронга, должна была в не меньшей степени, чем конституция, являться источником «уникальности Американской республики»[186]. Неоконы пытались разрешить парадокс американской внешней политики послевоенной эпохи, требуя отказа от геополитических компромиссов ради сохранения верности американской либеральной миссии.
Хотя ряд влиятельных политиков и интеллектуалов присоединились к неоконам уже в 1960–1970-е годы, пик их влияния парадоксальным образом пришелся на период после холодной войны. В 1990-е лидеры движения критиковали Джорджа Буша-старшего за то, что он не помог шиитам и курдам, восставшим против иракского руководителя Саддама Хусейна, и требовали от Билла Клинтона довести до конца смену власти в Ираке. Они играли важную роль в так называемой синей команде чиновников и политиков, настаивавших на более конфронтационном курсе в отношениях с Китайской Народной Республикой и на поддержке Тайваня.
В администрацию Джорджа Буша-младшего вошли такие неоконсерваторы, как Пол Вулфовиц, Эллиот Абрамс, Ричард Перл и Пол Бремер. Характерно, что именно договор об ограничении систем противоракетной обороны пал первой жертвой этой администрации: Буш объявил это соглашение и лежащую в его основе доктрину «гарантированного взаимного уничтожения» реликтом холодной войны, не отвечающим новым реалиям мировой политики[187]. США вышли из договора ПРО в 2001 году.
Многие неоконсерваторы, начинавшие политическую деятельность как демократы, перешли позднее к поддержке Республиканской партии. Таков был путь и Джин Киркпатрик, долго поддерживавшей демократов, но в 1980 году принявшей приглашение на роль советника президента-республиканца Рональда Рейгана и ставшей вскоре первой женщиной — послом США в ООН. В 1979 году она опубликовала в ведущем издании неоконов Commentary текст, названный некоторыми читателями «доктриной Киркпатрик». В нем она предложила свое объяснение внешней политики, смущавшей американцев с начала холодной войны: борясь за свободу, Соединенные Штаты поддерживают весьма одиозные диктаторские режимы, но лишь в том случае, если те на американской стороне.
Киркпатрик провела различие между авторитарными и тоталитарными режимами: по ее мнению, первые могут эволюционировать к демократии (и потому их можно поддерживать), а вторые остаются коммунистическими. «Традиционные авторитарные режимы менее репрессивны, чем революционные автократии», — утверждала Киркпатрик. С этой позиции она критиковала политику «продвижения демократии» президента Джимми Картера и его предшественников, которые использовали давление США на авторитарные режимы в Латинской Америке с целью их либерализации. С точки зрения Киркпатрик, это лишь толкало их к революции и к коммунизму[188].
Правое крыло республиканцев тем более не приняло идеи «мирного сосуществования» и особенно представления о безопасности как взаимной уязвимости. Оно настаивало на том, что США могут добиться безопасности путем превосходства. Эта группа выдвинула своим представителем Рональда Рейгана, который был избран президентом США в 1980 году и начал разработку «Стратегической оборонной инициативы» (СОИ), заключавшейся в создании надежной противоракетной обороны с элементами космического базирования. Она должна была покончить с идеей «гарантированного взаимного уничтожения». Программу СОИ тут же окрестили «звездными войнами», и она стала одним из главных раздражителей в советско-американских отношениях 1980-х годов. Исследователи отмечали «устойчивую, почти религиозную веру американцев в противоракетную оборону (независимо от ее стоимости, эффективности или ее последствий для стратегической стабильности)»[189].