Вступление в империалистический век
Обращение к внешнему миру в этот период опиралось на возросшую экономическую мощь Соединенных Штатов. Публицисты и политики 1880-х – начала 1890-х годов много писали о необходимости экспансии страны, подводя базу под будущую активизацию внешней политики. Однако нетрудно заметить, что интерес к этой теме был в немалой степени вызван кризисом идентичности, в который погрузилось американское общество.
В самом деле, планирование внешней экспансии помогало лечить раны, нанесенные недавней трагедией. На протяжении 1880-х американские политики, лидером которых был государственный секретарь Джеймс Дж. Блейн, работали над созданием политического объединения стран Американского континента. В этом объединении Соединенным Штатам отводилась ведущая роль. Результатом стала первая конференция американских государств, проведенная в Вашингтоне в 1889–1890 годах, и появление слова «панамериканизм». Хотя политическое объединение под эгидой США, которое желал создать Блейн, так и не возникло, итогом конференции стало создание Международного бюро американских республик (предшественника современной Организации американских государств). Однако фантазия публицистов шагала далеко впереди.
Переход Соединенных Штатов к внешней экспансии и империалистическим войнам на рубеже XIX–XX веков обычно объясняется просто: США стали достаточно сильными и богатыми для такой внешней политики и присоединились к европейским державам, занимавшимся колониальными захватами уже давно. В этом объяснении, конечно, есть резон, но оно не помогает понять, как империализм оказался интегрирован в идеалы свободы, что сделало экспансию привлекательной для американских избирателей и как эта смена политики изменила американскую нацию. Демократическая нация должна была принять новую внешнюю политику как выражение своих внутренних качеств, найти для нее идейное, научное или религиозное основание, и этому послужили труды и выступления целого ряда выдающихся мыслителей того времени.
Историк и публицист Джон Фиске решил дать новую жизнь словосочетанию «предопределенная судьба». В 1880–1885 годах он 45 раз прочел в Америке (и несколько раз в Англии) лекцию, озаглавленную им «Предопределенная судьба англосаксонской расы», после чего опубликовал ее в Harper’s Magazine. Фиске вспоминал, что особенным успехом его «вечера» пользовались у сенаторов и членов Верховного суда; он также встречался с президентом[89].
Начинается статья с длинного анекдота о том, как три американца в Париже соревновались в произнесении тостов за свою родину. «Пью за Соединенные Штаты, — сказал первый оратор, — ограниченные на севере Британской Америкой, на юге Мексиканским заливом, на востоке Атлантикой, а на западе Тихим океаном». «Но, — возразил второй, — это слишком узкий взгляд на предмет. Определяя наши границы, мы должны смотреть на великое и славное будущее, которое предсказано нам Предопределенной судьбой англосаксонской расы. Пью за Соединенные Штаты, ограниченные на севере Северным полюсом, на юге Южным полюсом, на востоке восходящим солнцем, а на западе — заходящим». Это пророчество было встречено аплодисментами, но тут встал третий оратор, очень серьезный человек с Дальнего Запада. «Если мы решили, — сказал этот истинный американский патриот, — уйти от исторического прошлого и будущего и принять во внимание нашу предначертанную судьбу, то зачем останавливаться на узких пределах, предложенных нашим только что выступавшим товарищем? Я предлагаю выпить за Соединенные Штаты, ограниченные на севере северным сиянием, на юге — предварением равноденствий, на востоке — первобытным хаосом, а на западе — Судным днем!»
В конце статьи Фиске возвращается к этой идее: «Я верю, что придет время, когда на земле установится такой порядок, что можно будет (вместе с нашими парижскими друзьями по застолью) говорить о Соединенных Штатах, протянувшихся от полюса до полюса, — или вместе с Теннисоном праздновать “парламент человека и федерацию мира” <…> Несомненно, много веков труда, сомнений и борьбы с проблемами пройдет, прежде чем это желание станет явью. Между тем приятно чувствовать, что бесстрастное созерцание огромного количества исторических фактов подтверждает нашу веру в окончательную победу добра над злом»[90].
Для Фиске экспансия Соединенных Штатов, несмотря на их внутренние проблемы, была равна распространению добра, а расширение пределов США было благом само по себе, поскольку приближало триумф над злом.
Еще один популярный мыслитель, протестантский священник Джосайя Стронг, считал широкую внешнюю экспансию главным средством разрешения внутренних проблем. Англосаксонская нация, по его мнению, обладает двумя главными достоинствами: она воплощает идеи гражданских свобод, не существующих почти нигде за пределами англоговорящего мира, и чистое духовное христианство. Американизация мира была равна для этого представителя Третьего великого пробуждения распространению протестантизма. «Разве не выглядит все это так, как если бы Бог не только создал в лице англосаксонской нации образец, по которому должны быть пересозданы все народы земли, но и снабдил ее огромной силой, потребной для выполнения этой задачи?» В подтверждение своих мыслей священник Дж. Стронг ссылался на труды Чарльза Дарвина. В заключение он выражал уверенность, что англосаксонская нация «предназначена для того, чтобы одни расы вытеснить, другие ассимилировать, и так до тех пор, пока все человечество не будет англосаксонизировано»[91].
В 1890 году вышла в свет книга Альфреда Т. Мэхэна «О влиянии морской силы на историю», в которой автор, на то время морской офицер США, изложил свою доктрину морской мощи как решающего фактора мировой политики. На протяжении 1890-х годов Мэхэн публиковал тексты, в которых призывал американцев продолжить континентальную экспансию через океаны: «В нашем младенчестве мы граничили только с Атлантическим океаном, наша юность видела границу уже у Мексиканского залива, сегодня, в период зрелости, мы выходим к Тихому океану. Разве у нас нет права или желания продолжать двигаться дальше?» Мэхэн побуждал американских политиков аннексировать Гавайи и установить контроль над Панамским перешейком, перейдя от «абстрактной, умозрительной трактовки доктрины Монро» к практическим шагам[92].
Сенатор Альберт Беверидж своими выступлениями, в частности речью «Поступь флага» (1898), оказал большое влияние на развитие американского политического языка периода империализма. «Избранная Богом нация», американцы, должна управлять другими народами, не готовыми к самоуправлению. «Оппозиция говорит, что нам не следует править народом без его согласия. Я отвечаю: правило свободы, гласящее, что любое законное правление черпает свою власть в согласии тех, кем оно правит, применимо лишь к тем, кто способен к самоуправлению. Мы правим индейцами без их согласия, мы управляем нашими территориями без их согласия, мы управляем нашими детьми без их согласия. Откуда им было бы узнать, каким будет наше правительство, если бы они не дали своего согласия?»[93] Филиппинцы и кубинцы должны были стать учениками в американской школе демократии, но не равноправными согражданами. Соединенные Штаты по праву «первой антиколониальной державы» готовы были взять под свое покровительство народы бывших и еще сохранившихся колоний европейских империй[94].
Надо сказать, что у такого резкого переосмысления содержания американской миссии нашлись оппоненты. Показательно, что некоторыми из самых видных противников развертывания Соединенными Штатами экспансии оказались бывшие политические эмигранты из Европы, для которых идеал США состоял в их политическом устройстве, а не в военной и экономической мощи.
Издатель журнала The Nation Эдвин Л. Годкин (иммигрировавший в США из Великобритании в 1856 году) саркастически комментировал статьи и книги А. Мэхэна, причем оба они активно обращались к метафорам римского республиканизма, все еще актуальным для американских политиков. Мэхэн утверждал, что США стоят перед таким же вызовом, перед которым стоял римский сенат, решивший отправить легионы в Мессину на помощь мамертинцам (в 264 г. до н. э.) и тем изменивший политику, до этого ограничивавшую римскую экспансию итальянским полуостровом. Годкин в ответ напоминал, что «когда сенат направил консула, чтобы захватить Мессину, это не только изменило предназначение Рима, положив начало строительству Римской империи, но решило также судьбу римского республиканизма. Эпоха Катона, Сципиона, Гракха, эпоха свободы и закона закончилась. Началась эпоха Мария, Суллы, Помпея, Цезаря, Августа и Калигулы»[95].
В вышедших позднее номерах своего журнала Годкин сокрушался, что в Америке вслед за Европой распространилась идея, «будто нация для того, чтобы быть великой, должна, как Рим, стать “империалистической”, то есть править большим количеством сообществ разного типа с помощью военной силы, делать им добро и возвышать их, но не так, как они хотят, а по-своему»[96].
Карл Шурц, как когда-то Д. Уэбстер после войны с Мексикой, использовал довод о невозможности сосуществования англосаксов с другими расами:
«Население Испанских Антильских островов останется в значительном численном преобладании, <…> некоторые из них по-своему весьма умны, но подавляющее большинство совершенно чужды нам не только по происхождению и языку, но и по привычкам, традиционным способам мышления, принципам, честолюбию — словом, большинству вещей, представляющих величайшую важность в общении между людьми и особенно в политическом сотрудничестве. И под влиянием своего тропического климата они окажутся неспособными ассимилироваться с англосаксами. Поэтому они останутся среди населения нашей республики безнадежно чужеродным элементом, в некоторых отношениях даже более безнадежным, чем цветные люди, живущие теперь среди нас…
Если мы примем такую систему, то впервые после отмены рабства у нас снова будет два типа американцев: американцы первого типа, которые пользуются привилегией принимать участие в управлении государством в соответствии с нашими старыми конституционными принципами, и американцы второго типа, которыми должны управлять, в значительной степени произвольно, американцы первого типа»[97].
Выступление Шурца было уже арьергардным боем: Соединенные Штаты в 1898 году начали свою первую империалистическую войну, победили в ней Испанию и устанавливали свои порядки на Кубе, Филиппинах и в Пуэрто-Рико.
Если в 1880-е — в середине 1890-х годов разговор об экспансии за пределы Американского континента был средством возвращения американской веры в собственное предназначение, то в конце века этот комплекс идей вылился в разрыв с традиционной внешней политикой. В этот период американское руководство впервые решило перейти черту между моральной поддержкой тех, кого американцы считали жертвами угнетения или борцами за близкие им идеалы, и военной операцией того типа, который через сто лет будут называть «гуманитарной интервенцией». В 1898 году модернизированный американский флот легко разбил состоявшие из устаревших кораблей испанские эскадры в Вест-Индии и на Тихом океане, установив контроль над Кубой, Пуэрто-Рико и Филиппинами и продемонстрировав всему миру, что мессианизм США имеет под собой прочное военно-техническое основание.
Испано-американская война — «великолепная маленькая война», как ее назвал госсекретарь Джон Хей — стала поворотным пунктом в американской внешней политике. Отныне США могли силой продвигать свои идеалы в мире. Успешная война с Испанией также помогла американцам избавиться от пессимизма предыдущих десятилетий и найти объединяющие нацию цели во внешней политике. «Мы можем быть разделены по вопросам внутренней политики, — заявлял конгрессмен из Миссури, — но что касается наших отношений с другими нациями, мы представляем единый фронт»[98].
С этого же времени в стране развернулось движение прогрессистов, веривших в способность американцев решить любые технические, социальные и политические проблемы с помощью реформ. Первый президент нового века, взявший прогрессистов в союзники, республиканец Теодор Рузвельт, ветеран войны на Кубе и самый молодой хозяин Белого дома в истории страны, разрешил в пользу Штатов долгий пограничный спор с Великобританией на Аляске и развернул строительство военно-морского флота, ставшего к концу его президентства вторым в мире после британского.
Особо стоит упомянуть историю Панамского канала. Когда парламент Колумбии отказался ратифицировать договор с США, по которому американцам на сто лет отдавалась территория под строительство и эксплуатацию канала, соединявшего Атлантический и Тихий океаны, Соединенные Штаты спровоцировали восстание на территории Панамского перешейка и поддержали «революционную хунту», отделившую Панаму от Колумбии, признали новое государство и вскоре начали запланированное строительство. В эпоху «цветных революций» этот эпизод иногда вспоминают как их предтечу, сводя более сложные сюжеты начала XXI века к «операциям по смене режима»[99], однако на деле панамская «революционная хунта» была чисто элитным феноменом и не опиралась на какие-либо массовые демократические движения.
Интересно отметить, что, проводя в жизнь радикально новую внешнюю политику, Рузвельт и его современники имели в распоряжении только тот внешнеполитический язык, те идеи о внешней политике, которые оставил им в наследство XIX век. Сам тип политического мышления американцев, связанный с «англосаксонской» юридической практикой, основанной на прецедентах, требовал опоры на что-то уже совершенное. Но таких прецедентных идей оказалось не очень много — Соединенные Штаты в первое столетие после Вашингтона следовали заветам его изоляционистского «Прощального обращения», наслаждались преимуществами географической удаленности от Европы и не имели повода формулировать сложные концепции внешней политики.
От первой половины века в словаре остались доктрина Монро, «предопределенная судьба» (развитая Дж. Блейном в 1880-е до панамериканизма) и борьба за свободу мировой торговли. Именно над этими концептами и надстраивалась внешняя политика Рузвельта: поправка к доктрине Монро, панамериканизм и «политика открытых дверей» в Китае были переосмыслением и дополнением существовавших идей. Именно доктрина Монро «выполняла роль концепции национальной безопасности, оправдывающей новые направления во внешних отношениях США в тот период, когда страна превратилась в одну из ведущих мировых имперских держав»[100]. Поэтому Теодор Рузвельт в обращении к конгрессу в 1904 году высказался в том духе, что США должны претендовать на роль международного полицейского в Западном полушарии без участия европейских держав, представив эту амбициозную идею как дополнение к доктрине Монро.
Новые понятия проникали во внешнеполитический язык, не справлявшийся с быстрым ростом мировой роли США. Журналисты и государственные деятели подхватывали метафоры из речей президентов, используя их как определения внешней политики страны. Так, Теодор Рузвельт (тогда еще вице-президент) процитировал в одной из речей африканскую пословицу: «Говори мягко, но держи в руках большую дубинку, и ты далеко пойдешь», после чего за его политикой по отношению к странам Латинской Америки закрепилось название «политика большой дубинки». Президент Уильям Говард Тафт, объясняя отличие подхода своей администрации от того, что делал предшественник, сказал, что это была «замена пуль долларами», что тут же породило устойчивое выражение «дипломатия доллара».
Признание европейцами новой мировой роли Соединенных Штатов приходило постепенно. В 1905 году Рузвельт выступил в роли посредника и миротворца в переговорах представителей Японии и России, состоявшихся в Портсмуте, и стал первым американским президентом, получившим Нобелевскую премию мира (за помощь в завершении Русско-японской войны).
Рост мирового влияния США следовал за переменами в жизни американцев. Быстрое развитие техники сделало возможным сказочные свершения. По дорогам покатили автомобили, в небо взмыли самолеты, телефон и электрическое освещение изменили образ жизни буквально на глазах. «Почему же общество меняется так медленно?» — спрашивали себя американцы-прогрессисты начала XX века. Они начали борьбу за реформы сразу по многим направлениям: выступали за прямые выборы сенаторов, за право голоса для женщин, за введение референдумов в штатах, за ликвидацию всевластия партийных боссов, а также против коррупции в правительстве, злоупотреблений в крупных компаниях, использования детского труда и свободной продажи алкоголя.
В среде прогрессистов сформировалась и программа реформы мировой политики, которую выдвинет, став президентом, один из лидеров демократической партии профессор Вудро Вильсон. Казалось, США покончили с вековой традицией изоляционизма и вступили на путь имперского великодержавия.
Первая волна американской экспансии распространилась на Латинскую Америку и Тихий океан — регионы, в которых США проводили активную политику на протяжении предыдущих десятилетий. Приход сюда американской армии и администрации выглядел дальнейшим продвижением фронтира. Неслучайно главными дипломатическими новациями этого периода стали Поправка Теодора Рузвельта к доктрине Монро и «политика открытых дверей» в Китае.
Американцы еще не были готовы изобрести новый язык для разговора о своей роли в мире и использовали привычные формулы, наполняя их новым содержанием. Среди этих формул важнейшую роль играли этические принципы, основанные на протестантских заповедях. Как объясняет современный американский исследователь, свободные от опасностей, связанных со столкновением с равными конкурентами, Соединенные Штаты разработали подход к миру, в котором соображения морали играли гораздо более важную роль, чем было принято в дипломатии любой европейской страны. В результате «дебаты о внешней политике США в эпоху до Второй мировой войны велись в основном с точки зрения защиты американских ценностей и американской свободы»[101].