1 апреля 1861 года, через месяц после вступления Линкольна в должность президента и за две недели до первых выстрелов Гражданской войны, государственный секретарь Уильям Генри Сьюард отправил меморандум своему начальнику. Сьюард сам имел президентские амбиции, и сейчас он не мог спокойно смотреть, как Линкольн медлит с решительными действиями, в то время как страна катится к гражданской войне. Государственный секретарь требовал действий — он предложил немедленно объявить войну Франции, Испании или Великобритании, чтобы внутренние противоречия уступили место патриотической мобилизации[63][64]. Логика меморандума была совершенно ясна: война с внешним врагом для сохранения единства нации остается важным инструментом американской политики.
Конфликт между Югом и Севером вспыхнул после смены политических поколений в американской элите, когда ушли люди, которые еще помнили войну с Англией 1812 года и для которых, как и для отцов-основателей, внешняя угроза существованию США была вполне реальной. На протяжении их политической жизни апеллирование к необходимости защиты от внешнего врага помогало сплачивать весьма разнородное американское общество, но к началу 1850-х годов рост Соединенных Штатов и урегулирование последних пограничных споров с Великобританией свели вероятность утраты независимости к нулю. Исчезновение внешнего фактора, скреплявшего союз штатов, открыло дорогу разрушительному внутреннему конфликту. Объективное ослабление внешней угрозы не избавило политиков Севера от желания воспользоваться ею для сохранения союза. Линкольн, однако, отклонил предложение Сьюарда.
16 июня 1858 года Авраам Линкольн произнес речь, в которой использовал евангельскую цитату: «“Дом, разделившийся сам в себе, не устоит”. Так и наше государство не сможет постоянно быть наполовину рабовладельческим, наполовину свободным. Я не жду того, что Союз будет распущен, как и того, что дом падет, но чего я действительно жду, так это того, что дом прекратит быть разделенным. Он станет либо единым, либо совсем другим». Это пророчество опиралось на очевидные к концу 1850-х годов реалии: в Соединенных Штатах сформировались два политических сообщества с разными экономическими, культурными и даже этическими установками.
Избрание республиканца Линкольна президентом в ноябре 1860 года стало сигналом к выходу южных штатов из состава США — сецессии (так назвали свое решение сами южане; сегодня мы бы использовали слово «сепаратизм»). 12 апреля 1861 года прозвучали первые выстрелы: южане открыли артиллерийский огонь по форту Самтер в Южной Каролине, отказавшемуся разоружиться или перейти на сторону Конфедерации. Так началась война между Севером и Югом. Причины Гражданской войны — экономические, политические, моральные, культурные — разбирались в тысячах научных трудов.
Объявив о сецессии, южане апеллировали к одной из основ американской идентичности: они описывали происходящее как свою войну за независимость, проводя параллели между созданием Конфедеративных Штатов Америки в 1861-м и Соединенных Штатов в 1776-м, приравнивая свои действия к борьбе американцев против английского владычества. Подобное объяснение имело большую притягательную силу для жителей США. Неслучайно на Севере страны — даже среди генералов Союза — немало людей считали южан правыми. Не все они поддерживали рабовладение, но тем не менее полагали, что жители Юга вправе отделиться от США и создать собственное государство. Многим это казалось лучшим вариантом, чем построение единой нации из свободных белых северян, южан-рабовладельцев и черных рабов.
Линкольн и его советники не сразу решились на радикальные шаги, хотя президент назвал южан мятежниками и представил единство Союза главной ценностью, ради которой и создавалось американское государство. В конце 1862 года, всего за месяц до подписания Декларации об освобождении Линкольн предлагал южным штатам до 1900 года добровольно принять решение о запрещении рабства за компенсацию от федерального правительства и «добровольное переселение» освобожденных негров в Либерию, на Гаити или в любую другую страну, согласную их принять. В том же послании конгрессу в декабре 1862 года президент связал спасение Союза штатов с глобальной миссией американцев: «Нам уготовано либо благородно спасти, либо бесславно потерять последнюю и лучшую надежду земли»[65]. Сочувствовавших Югу северян-демократов газеты называли змеями-медянками. Отказ лидеров Союза от признания независимости универсальной ценностью привел, в частности, к тому, что правительство Линкольна не поддержало в 1863 году восставших против Российской империи поляков, а северяне в массе не выражали к ним симпатий.
Тем не менее в январе 1863 года Линкольн опубликовал Декларацию, даровавшую свободу всем рабам в мятежных штатах. (В нескольких штатах, сохранивших лояльность Вашингтону, рабов освободила только XIII поправка к конституции, принятая в 1865 году.)
Осенью того же года, отдавая дань павшим на поле самого грандиозного сражения войны — битвы под Геттисбергом, президент Линкольн произнес еще одну речь, в конце которой заверил американцев, что погибшие «пали не напрасно, что наша нация с Божьей помощью возродит свободу и что власть народа, созданная народом и существующая для народа (government of the people, by the people, for the people), не исчезнет с лица земли». Эту речь потом будут учить наизусть в школе, цитаты из нее узнает любой американец, а сто лет спустя Мартин Лютер Кинг и Джон Кеннеди включат слова Геттисбергского обращения в свои выступления.
Линкольн связал исход противостояния с судьбой свободы, которую необходимо возродить, и с демократическим устройством американского государства. Эти ценности были противопоставлены идее национальной независимости, продвигавшейся южанами, и вокруг них удалось мобилизовать Север на борьбу до победы.
На протяжении полутора веков Гражданская война 1861–1865 годов оставалась центром американской истории. Наравне с Войной за независимость она создала Соединенные Штаты, какими мы их знаем, но, в отличие от нее, закончилась компромиссом: побежденная сторона признала поражение и приняла реформы, но не была изгнана и не эмигрировала (как это произошло после Войны за независимость или позднее, после российской Гражданской войны), сохранила свои культурные особенности и даже упрочила политические, включавшие в себя, в частности, систему расовой сегрегации (законы Джима Кроу). Видимо, в силу этого компромисса американские авторы традиционно недооценивали революционную составляющую Гражданской войны[66], которая, по мнению современного историка Грегори Даунса, уничтожила «Первую Американскую республику» и создала «Вторую Республику»[67].
В последующие десятилетия Гражданская война была встроена в систему исторических мифов американской нации, как мемориал Линкольна встроен в перспективу главного пространства американской столицы, Национального Молла, начинающегося от Капитолия и заканчивающегося этим мемориалом. Автор самой популярной в США книги по истории Гражданской войны Джеймс Макферсон в 1988 году назвал ее «самым освещаемым событием американской истории»[68].
Одна из основных трактовок Гражданской войны сводится к рассмотрению ее как решающего шага в создании единой нации[69]. Однако это также и событие, построившее единую нацию, но не до конца разрешившее конфликт. Более того, многое в событиях XXI века, происходящих вокруг коммеморации Гражданской войны, можно объяснить осознанием факта, что в период того конфликта афроамериканцы и другие меньшинства не были включены в американскую нацию и теперь этот конфликт теряет значение создающего нацию события.
Само название «Гражданская война» исторически вовсе не первое. Авраам Линкольн сначала использовал слова «восстание» (insurrection) и «мятеж» (rebellion). Только к выборам 1864 года президент начал пользоваться словосочетанием «Гражданская война», ставшим компромиссным в трактовке братоубийственного конфликта. Несмотря на это, в тексте принятой в 1868 году конгрессом, в котором доминировали радикальные аболиционисты, XIV поправки к Конституции США война названа именно «восстанием или мятежом» (insurrection or rebellion). Название «Гражданская война» стало доминирующим вариантом в послевоенный период, когда политикам нужно было восстанавливать единство американского общества.
В начале XX века «Объединенные дочери Конфедерации» попытались убедить конгресс использовать словосочетание «Война между штатами», еще лучше отражавшее южные взгляды на конфликт, но это предложение не прошло. Однако словосочетание «Гражданская война» позволяло и северянам, и южанам считать свою позицию в войне справедливой за счет выноса за скобки причин и значения этого конфликта[70]. Рабовладение не упоминалось в числе причин войны, и почти никто, за исключением первых черных историков и общественных деятелей, таких как У. Дюбуа[71], не называл его одним из главных оснований для конфликта.
Именно благодаря этому компромиссу Юг в годы юбилеев в большом количестве воздвигал монументы государственным деятелям Конфедеративных Штатов Америки и ее безымянным солдатам. Гражданская война завершилась почетной сдачей генерала Роберта Э. Ли, и дальнейшие усилия общества и государства были направлены в значительной степени на реинтеграцию Юга в состав США.
Это дало возможность поддерживать два нарратива войны и предшествовавших ей событий. В памяти Юга солдаты в сером защищали свою родину под руководством генерала Ли, борясь за благородное, хотя и безнадежное дело. Север в это же время создавал собственную возвышающую историю об Аврааме Линкольне и своих героях Гражданской — генералах Гранте и Шермане, адмирале Фаррагуте и солдатах в синих мундирах. На протяжении последней трети XIX и начала XX веков учебники истории для северных и южных школьников радикально различались. Южные штаты требовали, чтобы авторы учебников изображали Конфедерацию с симпатией, а на Севере дети изучали измену южан. Большие издательства выпускали отдельные учебники истории для Юга и Севера[72].
Сосуществование в одной стране двух исторических мифов об одном и том же событии было платой за восстановление гражданского мира после кровопролитной войны. Именно в силу этого компромисса Соединенные Штаты долгое время служили исследователям исторической памяти примером сосуществования разных систем коммеморации в одной стране, оставались важным доказательством того, что свобода слова позволяет обществу обойтись без единого взгляда на историю[73].
Компромисс, которым закончилась Гражданская война, не уничтожил внутренний раскол, но загнал конфликт в рамки национального государства, единство которого отныне не подлежало сомнению. Несмотря на огромные жертвы, пророчество Линкольна не осуществилось в полной мере: после уничтожения рабства дом остался разделенным. Сохранившееся внутреннее напряжение оставалось вызовом для национальной идентичности, резонируя при каждом политическом или экономическом кризисе.
У этого компромисса была и дополнительная цена: он исключал из общей истории войны черных американцев. Согласие Севера и Юга было достигнуто за счет вытеснения из истории Гражданской войны рабовладения и исключения из нее рабов. Это было соглашение между двумя частями белой Америки. Образ благородного Юга с идиллическими отношениями белых и черных был представлен в чрезвычайно популярном кинофильме 1939 года по роману южанки Маргарет Митчелл «Унесенные ветром». Фильм отражал господствующее на тот период представление американцев о Гражданской войне.
В 1960-е годы отмечалось столетие событий Гражданской войны, и коммеморация ее битв (в том числе установка новых памятников) должна была укрепить исторический миф об этом конфликте. Однако именно к этому времени постепенный рост активности афроамериканской общины привел к усилению ее политической субъектности и развертыванию Движения за гражданские права.
В результате во второй половине прошлого века в американском обществе начался процесс постепенного переосмысления Гражданской войны. На первый план теперь выходила проблема рабства афроамериканцев, и принятый на Юге образ Конфедерации как «благородного, но проигранного дела» покрывался все большими пятнами.
Это изменение сказалось и на научном изучении истории Гражданской войны. Начиная с этого времени и на протяжении последующих десятилетий историки работали над тем, чтобы показать огромный вклад черных в собственное освобождение, в победу Севера и сохранение Союза. Это было важной задачей как с профессиональной, так и с политической точки зрения; изображение афроамериканцев не как беспомощных рабов, за свободу которых боролся Север, но как самостоятельных и смелых борцов за свое освобождение и сохранение Союза, изменяло привычный образ их роли в войне как пассивных получателей свободы из рук белых республиканцев[74]. Это была работа историков по интеграции черного населения в единую американскую нацию путем включения их в главный исторический нарратив Америки.
Тем не менее в рамках бурно развивавшейся новой отрасли исторической науки, а именно направления, посвященного исследованиям истории афроамериканцев (так же как и в рамках женской истории), тема Гражданской войны почти отсутствовала или, как выразилась Джудит Гисберг об этих исследователях, «они не считали то, чем они занимаются, историей Гражданской войны»[75].
Интересно, что в работах, опубликованных к 150-летию войны, подчеркивается классовый, а не расовый характер антирабовладельческого движения той эпохи[76]. Более того, в современной американской историографии оспаривается тезис о войне как конфликте модернового Севера с до модерновым Югом, которого придерживался в своей классической работе Дж. Макферсон. Само рабство рассматривается теперь наравне со свободным трудом как части одной и той же политэкономической системы[77]. Эти тенденции в историографии парадоксальным образом приводили к отделению изучения Гражданской войны от исследований расизма и делали ее менее интересной для политических активистов, занимающихся расовым вопросом.