Появление «мягкой силы»
Быстрые перемены, происходившие в Соединенных Штатах на протяжении 1840–1850-х годов, привлекали внимание всего мира и создавали большой поток новостей из этой страны. Однако каждая нация выбирала в этом потоке те новости, которые ее в наибольшей степени интересовали, отвечали на запросы собственной повестки дня.
Для жителей стран Латинской Америки война США с Мексикой и аннексия мексиканских территорий стала очевидным примером экспансионизма северного соседа и серьезным стимулом для развития антиамериканских настроений на континенте.
В то же время Россия видела в новостях о территориальной экспансии США близость к собственной политике. Русские и американцы обсуждали параллели между Кавказской войной и столкновениями с индейцами, между войнами России с Османской империей и Соединенных Штатов с Мексикой, описывая их все как расширение цивилизации на земли отсталых народов.
Еще одним важным аспектом, сближавшим в середине века Россию и США, было рабство и крепостное право. Несмотря на серьезные различия в происхождении и юридическом оформлении этих институтов, в обсуждении доминировала идея близости двух институтов принудительного труда и личной несвободы. Южане видели в Российской империи близкую им страну, тогда как северяне использовали ужасы крепостничества как дополнительный аргумент в критике Юга. Зеркальным образом для русских крепостников «американская модель» этого периода была моделью рабовладельческого общества, а противники крепостничества переводили «Хижину дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу и читали лекции о рабстве негров, используя эзопов язык для критики порядков в своем отечестве.
Наличие рабства в США было важным аргументом для национальной гордости англичан, которых задевали быстрый рост и амбиции американцев. В год выхода книга Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» была издана и в Англии, где ее продали в количестве миллиона экземпляров, что намного превысило продажи в самих США. Причиной такой популярности была ревность англичан. Известный британский экономист Нассау Уильям Сениор в 1857 году так объяснял этот парадокс: «Мы уже давно страдаем от самомнения Америки — мы устали слушать, как она хвастается, что она самая свободная и самая просвещенная страна, которую когда-либо видел мир. Наше духовенство ненавидит ее отношение к религии как к добровольным ассоциациям, наши тори ненавидят ее демократов, наши виги ненавидят ее парвеню, наши радикалы ненавидят ее сутяжничество, ее наглость и ее амбиции. Все партии приветствовали миссис Стоу как бунтовщицу в стане врагов»[51].
Но в год окончания войны с Мексикой события в Европе вывели на первый план другой образ США: оказалось, что европейские революционеры видели в Америке модель, которую готовы были применить к собственным странам.
На протяжении нескольких десятилетий после Войны за независимость американцы не подозревали (или не задумывались), каково влияние их примера на европейские умы. Несмотря на то что в декабре 1825 года некоторые американские газеты написали о восстании в Санкт-Петербурге и даже сообщили, что декабристы составляли свои конституционные проекты по образцу американской конституции, эта новость прошла мимо внимания публики.
В 1832 году посланник в России и будущий президент США Джеймс Бьюкенен писал: «Наибольшего эффекта мы достигаем с помощью примера, и мы таким образом лучше способствуем делу свободы в мире, чем могли бы способствовать прямым и активным вмешательством в дела других наций»[52], — но вряд ли, поставив рядом «пример» и «вмешательство», он мог представить, насколько сокрушительным окажется эффект всего через шестнадцать лет. Европейские революции 1848–1849 годов, получившие название «Весны народов», перевернули представление о месте Соединенных Штатов в мировой политике.
В то самое время, когда американцы праздновали победу над Мексикой и приращение своих территорий, в Америку пришли известия о волне революций, захлестнувшей Старый Свет. Пресса сообщала, что во Франции, в Австрии, в итальянских и германских землях революционеры равнялись на Соединенные Штаты как на пример государственного устройства, которое они хотели бы видеть в своих странах. Уже 21 марта 1848 года одна из наиболее влиятельных газет США, New York Herald, радостно писала в редакционной статье, посвященной новостям из Франции: «Революционеры <…> копируют нашу конституцию, имитируют наши учреждения, следуют нашей политической моде и принимают наши принципы публичной политики»[53].
Влияние Америки неожиданно оказалось намного сильнее, чем представляли все современники, оценивавшие ситуацию внутри традиционной системы международных отношений и с помощью расчета численности армий. Понятие «мягкой силы» — способности государства добиваться целей на основе симпатии, привлекательности и добровольного участия, а не принуждения — будет предложено теоретиком международных отношений Джозефом Наем лишь через полтора столетия — но это была именно она.
Показательно, что наибольшее сочувствие в США вызвала борьба венгров против монархии Габсбургов: провозгласившие независимость мадьяры использовали те же слова и апеллировали к тем же ценностям, что и американцы конца XVIII века.
Так же как во время дебатов о помощи грекам в начале 1820-х годов, представление о своем примере как прежде всего примере завоевания суверенитета помещало национальные восстания в знакомые рамки. Достижение независимости воспринималось как прямое продолжение дела отцов-основателей, тогда как республиканские и демократические устремления других народов надо было еще рассмотреть и интерпретировать как результат американского влияния.
Именно поэтому Соединенные Штаты поторопились назначить посланника к восставшим венграм, который, правда, не успел добраться до Будапешта до подавления восстания австрийскими и российскими войсками. Русский революционер Александр Герцен в «Былом и думах» заметил, что американцы отправляют послов «не к царям, а к народам»[54], и хотя это было преувеличением, подобное представление о международных отношениях действительно сформировалось среди части американской элиты.
Особое отношение б борьбе народов за независимость вошло в ряд наиболее чтимых традиций американской внешней политики. Президент Вудро Вильсон включил самоопределение наций в свой план нового мирового порядка после Первой мировой войны. Представляя американскому конгрессу свои «Четырнадцать пунктов», он настаивал: «Необходимо уважать национальные устремления; отныне народы могут управляться только с их собственного согласия. Самоопределение — это не просто фраза. Это принцип действий, который государственные деятели впредь не могут игнорировать»[55].
Право народов на самоопределение было включено президентом Франклином Делано Рузвельтом в Атлантическую хартию 1941 года, а в послевоенные годы Соединенные Штаты приветствовали процесс деколонизации, доставивший серьезные проблемы европейским метрополиям колониальных империй. Наконец, во время конфликта в бывшей Югославии именно США поддержали провозглашение независимости автономного края Косово от Сербии (и признали ее в 2008 году), что вызывало противоречивую реакцию даже среди союзников Соединенных Штатов по НАТО (особенно такой страны, как Испания, испытывающей проблемы с внутренними сепаратистскими движениями за отделение Страны Басков и Каталонии).
Поход русской армии против мятежных венгров весной 1849 года спровоцировал всплеск антироссийских настроений в американском обществе. 8 июня 1849 года New York Herald опубликовала статью, в которой описывала события на Европейском континенте как борьбу либерализма и деспотизма: «Какую позицию занять либеральным и просвещенным правительствам Англии и Соединенных Штатов в этой могучей драме с Францией во главе либерального лагеря и Россией, возглавляющей деспотов?.. Та же [русская] конфедерация [монархов], которая покорит страны и народы Европы, немедленно повернется к Америке, чтобы наказать нас, подстрекателей, первыми показавших миру образец республиканизма»[56].
Осознание новой роли и новых возможностей своей страны подтолкнуло американских политиков к использованию национальной гордости в целях сохранения единства, главной угрозой которому стало усиление противостояния Севера и Юга. Защищая скрывающегося вождя восставших мадьяр Л. Кошута от требований российского императора о его выдаче, Д. Уэбстер призывал сограждан: «Давайте осознаем наше место в мире, место великой республики, в самую интересную эпоху в истории»[57].
Когда австрийский посланник направил ноту протеста по случаю поездки американского дипломата к восставшим венграм, вновь занявший к тому времени пост госсекретаря Уэбстер опубликовал резкий ответ. В письме австрийскому дипломату Хюльземану он обосновывал право США на поддержку демократических движений в других странах, по сути сделав заявку на новое место Америки в мире. Госсекретарь всячески подчеркивал, что «Соединенные Штаты желают успеха странам, борющимся за народную конституцию и национальную независимость». Причем, несмотря на нейтралитет американского правительства по отношению к европейским революциям, он подчеркнул, что «когда люди в Соединенных Штатах видят, как народы других стран <…> спонтанно движутся к таким же установлениям, как их собственные, то, разумеется, нельзя ожидать, что они останутся безразличными зрителями».
Это звучало как угроза, тем более вкупе с утверждением: «Власть нашей республики в настоящее время простирается над одним из богатейших и плодороднейших регионов на земном шаре, по сравнению с которым владения дома Габсбургов не больше чем пятно на земной поверхности»[58]. В частном письме приятелю Уэбстер объяснял, что ставил перед собой две задачи: «1. <…> высказаться и сообщить людям Европы, кто и что мы есть, и заставить их осознать беспрецедентный рост нашей страны. 2. <…> написать письмо, которое затронуло бы национальную гордость и заставило выглядеть смешными и глупыми тех, кто говорит о расколе»[59]. Использование внешней политики для подогрева националистических чувств и купирования внутреннего конфликта превращалось уже в постоянную практику американской политики.
Новая роль Америки как политического образца для остального мира обновляла пуританское представление о богоизбранности переселенцев. Герман Мелвилл писал в романе «Белый бушлат», опубликованном в 1850 году: «…мы, американцы, вынуждены отвергать максимы прошлого, видя, что вскоре мы по праву встанем в авангарде наций. Мы, американцы, особые избранные люди, мы — Израиль нового времени; мы несем миру ковчег свободы. Бог предопределил, а человечество ожидает, что мы свершим нечто великое, и это великое мы ощущаем в своих душах. Остальные нации должны вскоре оказаться позади нас. Довольно долго мы относились к себе скептически и сомневались, действительно ли пришел политический мессия. Но он уже в нас, и от нас зависит, сможем ли мы выразить его побуждения»[60].
Показательно, что этими словами у него заканчивается глава рассуждений о необходимости отмены телесных наказаний на американском флоте. Америка во всем должна была соответствовать своей высокой роли, рассуждения о которой использовались как аргументы для внутренних реформ.
На волне энтузиазма, вызванного волной европейских революций и победой над Мексикой, «Молодая Америка» превратилась из интеллектуального движения в политическую группу, ставившую своей целью революционизировать всю мировую систему, отодвинув традиционную дипломатию, расширяя сферу демократии путем завоеваний и покупки земель в Западном полушарии и используя прямые контакты с демократическими кругами европейских стран. Революции, однако, потерпели неудачу, а «Молодая Америка» не пришла к власти в США и постепенно угасла. Тем не менее ее взгляд на роль Соединенных Штатов в мире остался частью политического наследия эпохи, предшествующей Гражданской войне[61].
Еще одним последствием провала европейских революций стала эмиграция в США многих революционеров. Их было, конечно, меньше, чем бежавших от голода ирландцев, зато эти люди были политически активны и хорошо образованны. Они продолжили политическую деятельность в своей новой стране, став заметной частью ее политического класса. Самым известным из «людей сорок восьмого года» (forty-eighters) стал Карл Шурц, бежавший в Америку после подавления Пруссией революционного движения в Рейнской провинции и ставший в США генералом Севера в Гражданскую войну, а затем сенатором от штата Миссури и министром внутренних дел. Присутствие таких людей в политической элите напоминало американцам об их глобальной миссии.
Ясное представление об Америке как образце и маяке для революционеров Европы требовало определения и противоположного полюса — бинарные схемы вообще характерны для социального конструирования. И на роль этого полюса впервые оказалась предложена Россия, страна — хранитель Венской системы международных отношений, принципа легитимизма и Священного Союза.
Выбор России в качестве Другого вполне объясним: разрушая представления о международной политике, поддерживавшиеся Священным Союзом, революции 1848–1849 годов актуализировали картину мира, в которой основой для описания политической действительности стали оппозиции «республика-монархия», «свобода-деспотизм», «нация-империя». И если первые части этих пар приписывались США, то вторые наилучшим образом связывались с Россией.
Начиная с этого периода Россия и Америка смотрели друг на друга как на проекцию Европы. Две страны в наибольшей степени воплощали в себе полярные подходы к государственному устройству и противоположные оценки демократии и либерализма. Для американцев Россия была воплощением всего «неамериканского» в Европе, тогда как для русских Америка оставалась наиболее радикальным вариантом Европы. Александр Герцен так писал об этом: «…как Северная Америка представляет собою последний вывод из республиканских и философских идей Европы XVIII века, так петербургская империя развила до чудовищной крайности начала монархизма и европейской бюрократии»[62].