В середине 1840-х годов в Соединенные Штаты хлынула волна ирландских переселенцев, спасавшихся от голода. Ирландцы прибывали в Америку и раньше, но впервые за короткое время в страну иммигрировали около полутора миллионов человек, пусть и близких по культуре, но все же отличавшихся от доминировавшего британского населения, а главное, новые американцы были католиками. (В целом население за 1840–1860 годы выросло с семнадцати до тридцать одного миллиона.)
Страх перед «папистами» и стремление защитить сложившийся баланс идентичностей, составлявших американскую нацию, привели к формированию и быстрому росту политической партии «Коренных американцев» (Native American Party). В отличие от наших дней, когда это словосочетание означает индейцев, алеутов и другие народы, предки которых освоили континент задолго до прибытия Колумба, в 1840–1850-е годы так называли белых урожденных американцев-протестантов. Однако в обиходе закрепилось другое словосочетание: «партия ничего-не-знающих» (Know-Nothing Party), потому что ее члены должны были соблюдать конспирацию и отвечать на вопросы о партии словами «я ничего не знаю».
«Ничего-не-знающие» опасались папистского заговора, который ликвидирует гражданские свободы и свободу вероисповедания. Разжигая ксенофобию, направленную на иммигрантов, партия в то же время придерживалась прогрессистских позиций по отношению к правам женщин и поддерживала меры по улучшению положения рабочих: стремление удержать границу собственного политического сообщества и улучшить положение внутри него были двумя сторонами одного подхода. Партия «ничего-не-знающих» просуществовала полтора десятилетия и окончательно распалась накануне Гражданской войны.
Быстрое расширение границ США привело к появлению среди американцев людей мексиканского происхождения. Страх перед такой «порчей» американской нации ощущался и политически использовался противниками территориальной экспансии на севере Соединенных Штатов. Так, по мысли Д. Уэбстера, только «деспотическое государство может распространять свою власть, насколько ему хватает военной силы. При таком режиме общество сохраняет свое единство… давлением государства и армии». Демократическое же государство, основанное на выборных началах, «существует и связывается воедино… внутренним взаимным притяжением его частей… сознанием общности страны, общности политической семьи, общего характера, счастья и судьбы».
Но какую общность, спрашивал Уэбстер, могут чувствовать «те, кто живет у рек Святого Лаврентия и Святого Джона <…> и жители берегов Рио-Гранде и Колорадо»?[49] Когда же победа над Мексикой поставила аннексию ее территорий на повестку дня, тот же Д. Уэбстер выступил в сенате США с речью: жители Новой Мексики, заявил он, намного менее развиты, «чем даже народ Сандвичевых островов. Для нас лучше было бы иметь сенаторов с Оаху». Приведя слова путешественника, охарактеризовавшего мексиканцев как кровожадных дикарей, он с сарказмом воскликнул: «И они вскоре должны стать нашими возлюбленными согражданами!»[50]
Уэбстер и его единомышленники потерпели поражение в этой борьбе — аннексия таких больших территорий оказалась слишком заманчивым призом. Шестьдесят тысяч мексиканцев остались жить на этой земле, став первой группой «латинос» в Соединенных Штатах, но в тот период их присутствие не оказало заметного влияния на американскую политику. Однако страх перед тем, что присоединение новых земель послужит появлению новых граждан, способных коренным образом изменить идентичность американцев, проявлялся весьма отчетливо. Вероятно, опасения по поводу разрушения идентичности могут частично объяснить отсутствие в американской истории значительных колониальных приобретений.
Индейцы по-прежнему даже потенциально не рассматривались как группа внутри американского национального сообщества, тогда как афроамериканцы, не являясь членами политического сообщества, при этом стали неотъемлемой частью американской экономики, социальной и культурной жизни. Удивлявший европейских путешественников расизм американцев служил барьером, защищающим от проникновения черных в американское «мы».
Однако разногласия по поводу рабства резко усилились после аннексии мексиканских земель. Теперь на первый план вышел вопрос о судьбе этих территорий: будут ли они свободными или рабовладельческими? Вопрос формулировался как политический. В то время как северяне опасались утраты баланса политических сил в сенате США в связи с приемом в союз новых рабовладельческих штатов, южане понимали, что быстрый рост населения на севере страны вот-вот приведет к переходу контроля над палатой представителей и Белым домом к противникам рабовладения.
В ходе острых дебатов по этому поводу, проходивших с 1848 года, южане и северяне переопределили свою идентичность, поставив в центр собственного «я» отношение к рабовладению. Из политического разногласия между членами единого политического сообщества вопрос о рабстве превратился в ядро кристаллизации двух разных представлений о самих себе и о будущем страны. Различия в экономике и образе жизни, которые ранее были второстепенными, стали аргументами, свидетельствовавшими о непреодолимом отличии южан от северян.
Небывалой популярностью на Севере пользовалась книга Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» (опубликована в 1852 году), описывающая ужасы плантационного рабства и вызвавшая гневные возражения южан, уличавших автора в незнании и непонимании Юга. В свою очередь южные авторы описывали Север как регион морального упадка. В 1856 году вышла книга Джорджа Фитцхью «Все каннибалы! Или рабы без хозяев», в которой он объяснял, что белый рабочий класс на Севере США живет хуже, чем черные рабы на Юге. Переворачивая популярный довод критиков рабовладения о большей эффективности свободного труда, Фитцхью писал о более жестокой эксплуатации рабочих по сравнению с рабами. Так северяне и южане формировали Других друг из друга, подчеркивая свои настоящие и мнимые достоинства с помощью контрастного сопоставления с настоящей или мнимой моральной деградацией соседей.
На первый план вышел политический вопрос последствий аннексии новых территорий. Кто будет развивать быстро растущий Запад, свободный торгово-промышленный демократический Север или рабовладельческий аграрный аристократический Юг? В последнее десятилетие перед Гражданской войной взаимное непонимание все чаще приводило к вспышкам насилия, особенно на территории Канзаса, сторонники и противники принятия которого в Союз в качестве рабовладельческого штата убивали друг друга на протяжении 1854–1859 годов (в этих событиях погибло не менее пятидесяти шести человек, а вероятно, более двухсот). Насилие пришло и в конгресс США: в 1856 году представитель Южной Каролины Престон Брукс избил тростью сенатора от Массачусетса Чарльза Самнера так, что тот едва выжил.
Все более популярной на Юге (а частично и на Севере) становилась идея о том, что южане и северяне представляют собой разные нации и не могут жить в одном государстве. Опираясь на представление о США как о свободном союзе штатов, идеологи Юга, такие как Джон Кэлхун и Джордж Фитцхью, доказывали, что любой штат вправе в одностороннем порядке расторгнуть договор о союзе и выйти из состава Соединенных Штатов.
В течение последнего десятилетия перед Гражданской войной политические партии, сформировавшиеся во времена демократии Джексона (демократы и виги), распались по географическому, или, как говорили в США, «секционному» принципу на северную и южную части каждая. К концу 1850-х годов основной электорат демократов сохранился на юге страны, а на севере разнообразные политические группы — от северных вигов до партии «ничего-не-знающих» — сформировали новую Республиканскую партию. Политическая система страны поляризовалась по линии Север-Юг, и остался последний вопрос: кто в перспективе будет контролировать федеральную власть?
Афроамериканцы не участвовали в этих спорах, а в 1857 году Верховный суд, принимая решение по делу Дреда Скотта, признал право собственности на рабов выше конституций штатов, постулировавших свободу своим жителям. Черные американцы не были стороной разгоравшегося конфликта.