На балах барышня Крюгер сидела в сторонке. Но не тихо и обреченно, как сидят старые девы, а с живым и даже несколько вызывающим выражением смуглого лица. Возможно, это выражение и отпугивало кавалеров, а еще непривычная смуглость кожи, чернота волос и глаз. «Слишком чернява» — так это определялось светской молвой. Между собой модные сплетницы и сплетники судачили об ее отце, обрусевшем австрийском бароне. Им не нравился его нос. Его жесткие курчавые волосы вдоль круглой плеши. И выговор какой-то гнусавый. Не течет ли в Зизи Крюгер кровь, о которой в свете лучше не упоминать? Правда, ее матушка была вне подозрений — из старинного рода Гагариных, но обедневшая чахлая ветвь. Ветер в карманах. Вот и выдали за барона, о состоянии которого ходили противоречивые слухи. Впрочем, говорили, что в молодости был хорош, да и сейчас еще, появляясь в свете, удивлял стройностью, смуглым глянцем выбритого лица и щеголеватостью сюртука, заказанного, как он любил повторять, у знаменитого венского портного. Мать и дочь тоже одевались у этого портного, выделяясь в обществе московских дам какой-то особой простотой наряда, не то изысканного, не то бедноватого.

Зизи была тут чужачкой. «Слишком чернява» — говорилось не только о ее внешности, но и о манере себя держать, чересчур непринужденной для девушки, и одеваться более блекло и просто, чем было принято, и о ее домашних привычках. Поговаривали, что она курит, по утрам обходится без горничной, читает газеты и при этом надевает очки, тоже выписанные из Вены, из самого лучшего магазина оптических приборов. (Подробности, вероятно, шли от любящего прихвастнуть отца.)

Вот эти-то очки не могли ей простить не только дамы, но и мужчины.

— А вы знаете, что она читает газеты? — ошарашивали какого-нибудь молодого дипломата, только что прибывшего из Стамбула или Афин и разбежавшегося пригласить Зизи на танец; дипломат озадаченно вскидывал голову, и тут его добивали: — Читает газеты в очках?

После этого на танец приглашались Катиш или Надин, такие хорошенькие в своих легчайших розово-голубых платьицах.

Однажды на балу у Вязьмитиновых два франта заключили между собой пари, что один из них шутки ради возьмется ухаживать за этой дурнушкой Крюгер, дабы доподлинно выяснить, действительно ли она при чтении газет надевает на нос очки. Очки нужно было предъявить потом в качестве доказательства победы. Осуществлять пари взялся наследник одной из знатнейших русских фамилий — князь Долгорукий, только не Юрий (Юрием был его младший женатый брат), а Петр. Петенька, как называли друзья этого высоченного смазливого малого, умудрился закончить Царскосельский лицей, но почти ничего не вынести из преподававшихся там премудростей. Приятели отца посадили Петеньку в департамент по иностранным делам. Попечением тех же приятелей он прошвырнулся по Европе в свите Великого князя. Вернувшись в Москву, Петенька служить отказался, попробовал было переводить с английского Байрона и Шекспира, но дело не пошло. Тогда засел за Гёте, но и тут его переводы, тиснутые в «Северной пчеле», были разруганы в пух князем Вяземским. Петенька побледнел, притих, впал в меланхолию. Тут-то друзья напомнили молодому мизантропу, что в жизни существуют не только науки и искусства, но также вино, карты, лошади и конечно же милые женщины, в особенности же милые танцорки и цыганки.

Петенька поехал на бал, изнемогая от чувства собственной никчемности, а вернулся другим человеком, почти Наполеоном. Выяснилось, что он красив, ловок, может нравиться женщинам всех возрастов и его неудачи на поприще науки и искусства ни одну из них не смущают. Знатный род и деньги отца давали ему то, чего какой-нибудь разночинец (словечко, недавно пущенное в оборот) тщетно добивался упорным трудом в течение всей жизни.

Петенька Долгорукий навел лорнет на Зизи Крюгер одновременно с приятелем — Иваном Ртищевым. Петенька был близорук, и лорнет, бывший у Ртищева лишь атрибутом моды, в его случае служил прямо по назначению. Сквозь стекло он разглядел черные живые глаза Зизи.

— Ну как? Слишком чернява, не правда ли? — Ртищев явно наслаждался затеянной интригой. — По мне, так вообще урод.

Петенька спрятал лорнет и шутливо вздохнул:

— Да, неказиста. Асимметрическое какое-то лицо, ухмылки, гримасы. А глаза черные и выпуклые, точно у мартышки.

— Если проиграешь, отдашь своего каурого.

— А ты, если проиграешь, отдашь своего гнедого.

Петенька, глядя на Ртищева, как в зеркало, слегка охорошился, поправил свисающую со лба светлую прядь и предстал перед Зизи.

Она не дала ему рта раскрыть, скорчив обычную свою гримаску:

— Не танцую.

— Зачем тогда ездите на балы?

— Родители заставляют. Грозятся выгнать, если не буду выезжать. А танцевать заставить не могут. Я им отвечаю, что нога болит.

Она из-под длинного платья пошевельнула ногой в атласной туфельке, и Петенька невольно заметил, что ножка маленькая и изящная.

— А поговорить не желаете?

— Поговорить???

Петеньку даже несколько ошарашила бурная реакция Зизи на его предложение.

— Поговорить о чем? О погоде? О политике? О нарядах? О еде? Не о пушкинских же «Цыганах» тут разговаривать!

— Почему бы и нет? Я, правда, еще не читал. Между прочим, я закончил то же заведение, что и молодой Пушкин.

— Вы правду говорите?

Живые, «мартышкины», как обозвал их Долгорукий, глаза Зизи уставились на него не без интереса.

— Я дворянин и привык не лгать! — В эту минуту Петенька очень некстати вспомнил о своем пари, из-за которого и беседовал с Зизи. — Это то немногое, что у меня есть.

— А разве у вас есть «немногое»? Мне отец на вас показывал. Сказал, что вы ужасно богаты. Вы ведь Долгорукий? Юрий?

— Не Юрий, а Петр. И говорю я не о деньгах.

Мысль о некоторой фальшивости собственных слов была Петеньке неприятна.

— Танцевать! Танцевать!

К ним подскочил распорядитель, стараясь либо оттеснить к стенке, чтобы не мешали танцующим, либо принудить к танцам. Петенька отвел Зизи чуть в сторону — они и в самом деле мешали развернуться кадрили.

— Вы ведь принимаете? Я что-то запамятовал, по каким дням.

— Мы не принимаем. — Зизи сморщилась в смешной гримаске, изображающей отчаяние. — Отец говорит, что слишком накладно. Мне кажется, это болезнь.

Петенька забеспокоился, услышав о болезни. Он был страшно мнителен и подумал, что Зизи говорит о своей простуде, подхваченной на балу. Но простуда заразна.

— Вы заболели?

— Я об отце. Мой отец чудовищно скуп.

Петенька изумился. В его кругу не принято было обсуждать с посторонними вещи столь интимные.

— Вы всегда выдаете первым встречным ваши семейные тайны?

— Я редко бываю на балах. И знакомых у меня тут почти нет.

И опять прямота Зизи обескуражила молодого человека. Он привык, что дамы кичатся своими успехами в свете, а эта так сразу и говорит о своих незадачах.

— Могу я надеяться…

Зизи нетерпеливо прервала его церемонную фразу:

— Завтра с утра. Возле высокой беседки со звездным верхом. Знаете дом купца Колыванова у Яузских ворот? Мы там снимаем.

Она помахала ему ручкой в розовой перчатке, заморгала «мартышкиными» глазами и исчезла…

На вопросы Ивана Ртищева Петенька отвечал неохотно. Он то и дело впадал в странную задумчивость, из которой верный друг выводил его крепким потряхиванием за плечо.

— Ты что? Разве не урод?

А Петенька как раз и пытался представить себе лицо Зизи Крюгер, подвижное, живое, смуглое, в темных родинках, с темными «мартышкиными» глазами, — и понять, почему ее считают такой дурнушкой. Во всей этой «обезьяньей» живости был, несомненно, был определенный шарм.

Рано поутру молодой Долгорукий, изменив привычкам последнего времени, был уже с помощью камердинера одет, выбрит, надушен и готов для визита в семейство Крюгеров.

Возле мрачного каменного дома с веселой зеленой лужайкой, тянущейся вдоль берега Яузы, он остановил коляску и отпустил кучера Антона, с детства ему прислуживающего. Петенька хотел войти в дом, чтобы лакей доложил о его визите. Но тут его окликнули. Зизи Крюгер, смеясь, махала ему с лестницы, ведущей на верх беседки. Он вспомнил, что там и была назначена встреча.

Беседка оказалась скорее башней, вознесенной высоко над городом, с крутой и обшарпанной деревянной лесенкой. Петенька с детства боялся высоты, но полез, опасаясь и за свою жизнь, и за белоснежную, с широкими рукавами рубашку (нечто в байроническом духе, очень ему идущее). То ли лестница была крутенька, то ли мысль о пари возбуждала, но наверх Петенька взобрался с сердцем, почти выпрыгивающим из груди. На последней ступеньке он поднял голову и увидел прямо над собой, совсем близко, смуглое, в родинках и легком пушке лицо дурнушки Крюгер, показавшееся ему прелестным. И еще эти губы, пунцовые, подвижные, то язвительно, то весело смеющиеся. Кто сказал, что она дурнушка, урод и «слишком чернява»? Петеньке очень захотелось поцеловать Зизи в ее смуглую щеку, но он чинно взял для поцелуя руку. Однако Зизи со смехом вырвала руку и сама его поцеловала, едва коснувшись щеки. Петенька покраснел.

— Ой, я забылась, простите! Я ведь жила все время у тетушки в Вене. А там так принято.

— Лестница у вас крутая.

Петенькин голос был хрипл и выдавал волнение.

— Я привыкла — бегаю туда-сюда. Пойдемте — покажу вам телескоп. По ночам мы с доктором Избахом наблюдаем звезды.

— Звезды?

— Да, звезды. Доктор Избах студентом учился у самого Иммануила Канта, и тот заразил его своей любовью к небу и звездам. Можете приложить глаз к объективу.

Петя приложил, поморгал, прищурился. Перед глазами все плыло. Он видел, в сущности, только смеющееся, узкое, в родинках лицо этой иудейской принцессы.

— Я мечтаю вернуться в Вену и заняться естественными науками. В Москве — невозможно. Женщины тут так ничтожны! В Вене я хотела бы брать уроки у университетских профессоров. Почему вы не смотрите в телескоп?

Петенька мог бы ответить, что смотрит на руки, глаза, губы Зизи, но промолчал. Он помнил, что ему необходимо раздобыть ее очки. Ему самому неудержимо захотелось увидеть ее в очках. Очки были его последней надеждой. Вот увидит ее в очках — мартышкиных очках (он знал наизусть эту смешную басню) — и все пройдет. Наваждение пройдет. И он, как все, поймет, что она «слишком чернява».

— А, вам наговорили…

Она усмехнулась, наморщив нос, вынула из кармана белой холщовой юбки что-то невесомое и показалась ему в двух круглых окулярах, прикрепленных к маленьким ушам медной проволочкой. В ушах краснели кораллы. И на шее коралловая нить.

— Взгляните! В Вене они никого не удивляют. А тут от меня Дуняша шарахается.

Он зажмурился, точно она сбросила юбку, потом быстро взглянул и отвел глаза.

— Дайте-ка мне.

— Вам-то зачем?

— Прошу вас, дайте!

Она протянула ему очки. Он надел и увидел весь мир в мельчайших подробностях. Телескоп был кое-где запылен. По столику ползла муха. Очки Зизи ему подошли, но Петенька не решался взглянуть в них на нее. Ему не нужны были складочки, морщинки. Он боялся увидеть ее другой, не такой, какой уже знал и какой она ему понравилась. Ему, в сущности, не мешало, что он близорук.

— Вы читаете в очках газеты?

— Газеты? Опять какие-то сплетни, да? Я пытаюсь переводить. Тут у меня томик Гёте.

Она откуда-то извлекла большой зеленоватый фолиант, который Петенька сразу узнал. Он сам переводил Гёте по этому изданию, еще прижизненному, с золоченым обрезом. Это было так, словно он внезапно узнал о своем с ней родстве.

Зизи нарочито бесстрастно прочла стихи и захлопнула толстенный том.

— Не хватает таланта, понимаете?! Тут гений нужен, ну, как Пушкин!

— Струговщиков Сашура не гений, а переводит. Мы с ним приятельствовали, когда я еще служил. Я тоже, знаете, переводил это стихотворение. Но у вас вышло лучше. Звонче. Горные пики… И вот это — «среброликий». Мне нравится.

Петенька проваливался в какую-то бездну и жаждал провалиться, чтобы уж никакой Ртищев его не вытащил.

— Могу я к вам прийти… Через несколько дней?

— Хоть завтра. Тут так скучно.

— Завтра можно? — Петенька с трудом сдерживал радость. — Но что скажут ваши родители? Мне следует им представиться.

— Не следует! Не нужно никаких родителей! Вы не курите?

Зизи деловито вытащила из ящика стола ажурную сумочку, извлекла из нее две длинные, точно бамбуковые, палочки, поднесла к горящей на столике свече и одну из них протянула Петеньке.

— Понюхайте, как хорошо пахнет. Очень, очень приятно. Говорят, этим ароматом освежают покои в шахских гаремах. Страшно люблю всякие экзотические запахи. Нравится?

Петенька не мог не признаться, что нравится. Чуть сладковато, но для гарема, должно быть, в самый раз.

— Мне привозит один арап из Туниса. Приятель отца. А я его за это…

— А вы его за это… — Сердце у Петеньки упало.

— Угощаю московским мороженым. Знаете, тем, что с морковной начинкой. Ему почему-то нравится с морковной.

Петенька рассмеялся гораздо громче, чем смеялся обычно.

— Вернемтесь?

Она стала проворно спускаться с лесенки, высоко поднимая холщовую юбку. Он за ней. Спустившись, оба потоптались в нерешительности на лужайке перед домом.

— Простите, что я так вторгся… А вы без горничной… Самые серьезные… Серьезные намерения…

Прежде Петенька так запинался, лишь находясь в сильном подпитии. Вероятно, восточное курение на него подействовало.

Зизи потянулась с ним распрощаться на венский манер, но он ее опередил, с горячностью схватил обе руки и стал целовать поочередно то левую, то правую. Кажется, слишком долго.

Коляска с верным Антоном поджидала его у дома купца Колыванова.

— Завтра ждите!

В полуобморочном состоянии, в расслаблении всех чувств, с идиотской улыбкой на румяном лице Петенька был доставлен в ампирный особняк князей Долгоруких, что в Козицком. Но выскочил он из коляски весьма резво, громко позвал слугу, заставив зажечь в гостиной все светильники, срочно вызвал туда родителей и объявил им мрачным тоном, что собирается жениться. Завтра. Или послезавтра. Словом, в ближайшие дни.

Мать пришла в ужас. Отец, отставной генерал, повеселел и покрутил усы.

— И на ком это, мой свет, ты решил жениться? Вероятно, есть особые причины для подобной поспешности?

Княгиня Екатерина любила во всем основательность. Вот и Петеньку она уже много раз сводила на балах с дочерьми своих приятельниц. Да все без толку.

Отец любовался сыном. Лицом в мать, а горячкой души, пылкостью состава в Долгоруких.

Наконец прозвучало имя — Зизи Крюгер. Тут даже храбрый генерал призадумался. Мать из хорошего рода, но дочка чернява, слишком чернява. Смутное что-то в крови, в роду. Петр, не следует ли подумать?

— Одуматься, — поправила мать.

— А впрочем, — размышлял отставной генерал, — где нам держаться за чистоту крови? Вот и про князя Владимира Святого пустили недавно байку, — уж не с легкой ли руки Николай Михалыча, — что не без иудейской он кровушки. И тут не обошлось без чернявой чернавки. А Державин, говорят, женился на турчанке, да и сам был азият. А младший Пушкин, которым так гордится Сергей Львович, потомок каких-то темных и по физиономии, и по крови Ганнибалов…

— Что ж, — заключил старший Долгорукий, — ты у нас, Петр, — малый разумный. Да и в возрасте вполне брачном. В твои годы я уже был полковником. Сражался с французом (этого старший Долгорукий, как ни крепился, не мог не сказать). Мы с матерью не будем преградой твоему счастию.

Сцена завершилась объятиями и поцелуями. Достигший «вполне брачного возраста» Петр носился по дому, как ребенок, целовал Антона, танцевал с матерью, — словом, дал себе полную волю.

Препятствия возникли совсем не там, где их ждали.

Назавтра Петенька ехал к Зизи уже как к своей невесте, не сомневаясь, что она с пылкостью откликнется на его предложение. Дурнушка, почти урод, бесприданница (впрочем, Петенька доподлинно ничего не знал о приданом, да и не особенно рвался знать), и что-то судачат об ее отце — не то он немец, не то еще похлеще (Петенька плохо во всем этом разбирался и считал ниже своего достоинства докапываться до таких приватностей). На его вкус, Зизи была очаровательнейшая, умнейшая и талантливейшая девушка в мире! И влекло его к ней с неодолимой силой. Тут так все сошлось, что выход для Петеньки был один — брак.

Он ехал в коляске и напевал:

На лужайке возле Яузы Петенька завидел свою Зизи — она прогуливалась с белой собачонкой. Он радостно ее окликнул, высунувшись из окошка. Она приостановилась, и тогда он велел Антону вынести и поставить рядом вон с той тоненькой девушкой четыре громадных корзины цветов — две корзины роз и две пионов — благоуханнейших цветов. Зизи хохотала, окруженная корзинами. Беленькая собачка в испуге отбежала к дому и наблюдала за хозяйкой выпуклыми, очень похожими на глаза Зизи глазенками. А Петенька в нетерпении и ознобе чувства целовал Зизи руки и бормотал, что приехал делать предложение, что если за ней ничего не дадут — не беда, он богат, что родители его согласны и он хотел бы не тянуть и уже знает, куда им следует поехать в свадебное путешествие. Во время поездки по Европе он высмотрел в Италии чудеснейший уголок, замок невдалеке от Болоньи, где, рассказывают, жил какой-то безумный поэт. Петр сам мог бы в Болонском университете слушать курс философии, а Зизи — приватным образом — изучать естествознание. Это было бы такое немыслимое…

— Не могу, Питер.

Она назвала его Питер, и вначале он услышал только это. Так никто его не называл. Потом оказалось, что у Зизи в Лондоне был кузен Питер, никогда ею не виденный.

— Что вы сказали, Зизи? Я не понял, прослушал.

Внезапно он обнаружил, что она сидит на траве, вблизи корзины с пионами и плачет, уткнувшись в цветы.

— Вы обручены? Вы кому-то обещались?

Он присел рядом с ней на корточки. Зизи замотала головой. Ее слезы замочили рукав его белой модной рубашки. Он вынул батистовый платок с вышитым семейным гербом и попытался вытереть ей лицо. Она отвернулась, вскочила, перепрыгнула через корзину с пионами и полезла на башню. Он рванулся за ней. Тут он настиг ее у столика, где они вчера нюхали ароматические палочки.

— Я замуж никогда не пойду, Питер.

— То есть как, Зизи? Вы меня пугаете. Объяснитесь.

В эту минуту, полную для него ужаса, он жадно, почти злобно, вглядывался в ее лицо — ну же! Урод! Дурнушка! И ее отказ желанен! Но не получалось. Хотелось без конца смотреть.

— Питер, вы мне очень, просто очень…

Она крепко сжала его пальцы, чтобы показать, как он ей «очень».

— Но я решилась замуж не выходить.

— Уйти в монастырь? Послушницей?

Зизи рассмеялась, смахивая с ресниц слезинки.

— Какой вы глупый, Питер. Я же… Ну да, в моих жилах течет очень древняя и совсем не христианская кровь. Вам уже доложили, наверное? В Вене я много рылась в наших семейных бумагах. Среди моих отдаленных предков — древние Азры из Аравии. Потом они перебрались в Испанию. Я прочла… Мужчины из этого рода, вступая в брак по любви, умирают. Потому-то мой отец, страстно влюбившись, бежал из Вены в Россию и тут женился на матери. Живут как кошка с собакой, Питер. А женщины… Я вся в бабку, а та в прабабку. А про них известно, что убегали от мужей в первую брачную ночь. И потом никогда не возвращались!

— Но ваш батюшка… ваш отец все-таки появился на свет…

Петр невольно усмехнулся. Боже, что они с Зизи обсуждают!

— Не будем в это углубляться, Питер! — Зизи сердито пристукнула маленьким смуглым кулачком по столику. — Я говорю то, что знаю. Бабка и прабабка чуть ли не сразу после свадьбы убегали от мужей! Питер, я не хочу причинить вам такое горе!

— Вы не убежите!

В голосе Долгорукого появились мужественные нотки, и сам он, еще недавно рыхловатый и полусонный, подобрался, как стрела. Это был уже совсем не Петенька, это был Петр.

— Не убегу? Но я копия, копия бабки…

Зизи полуотвернулась и, вынув из выреза белой блузы медальон на золоченой тоненькой цепочке, открыла и показала акварельную миниатюру — узкое, знойное, горделивое лицо с черными обжигающими глазами.

— Рейтерн по моей просьбе нарисовал ее с портрета маслом. Портрет висит у нас в Вене, в гостиной. А миниатюра всегда со мной. Отец говорит, что акварелька даже больше похожа на бабку. А теперь взгляните на меня.

Зизи вытянула шею и чуть неловко выставила свое узкое личико на свет, застыв, точно в раме. В руке рядом с собой она держала миниатюру.

— Вы милее.

Зизи рассмеялась, хотя слезы еще не до конца высохли.

— Питер, я вам все рассказала. Я об этом постоянно думаю. Если бы вы знали, как мне жаль, что так все получается. Что нам придется, видно, расстаться.

— Расстаться? Но это невозможно, Зизи! Какие-то бабки и прабабки не должны вмешиваться и влиять… Это все глупости, предрассудки.

— Но я чувствую, что все это правда! Послушайте, Питер. Я не хотела бы так с вами обойтись. Вы первый, кто меня заинтересовал. Нет, не так. Не заинтересовал. Затронул? Тоже не то. Воспламенил. Вот! Вы, Питер, меня воспламенили. У нас в Вене все как-то свободнее. Я бы, наверное, могла, я могла бы, Питер…

Лицо Долгорукого страдальчески сморщилось. Он так дернулся, что Зизи в испуге замолчала.

— Никогда не говорите мне таких вещей! Никогда! Я знаю, что вы самая искренняя девушка на свете, но прошу вас, Зизи, умоляю! Только брак. Между нами возможен только брак. Я слишком, слишком вас…

— Не возможен. Брак не возможен.

Зизи медленно стала спускаться по лестнице. Внизу ее ожидала маленькая собачонка. Зизи подхватила ее на руки и не оглядываясь зашла в дом.

На лужайке возле дома купца Колыванова раздавались громкие голоса околоточного и дворника. Околоточный требовал убрать корзины с цветами — они мешают подъезду и подходу, — а дворник говорил, что господам виднее и за эти корзины, видать, плачены немалые деньги. Пущай стоят, раз поставлены, а кому нужно, тот и обойдет…

Подхваченный и усаженный в коляску верным Антоном, бледный, убитый, окаменевший Петр Долгорукий велел ехать… Куда? Куда ему было ехать? К Ивану Ртищеву, куда же еще? К другу так бесславно оборвавшейся ветреной молодости.

— А, Петенька!

Иван хотел приобнять друга, но тот от подобных нежностей уклонился. Словно тысяча лет прошла с последней встречи, а виделись-то два дня назад на этом бале. Петр так и подумал — этот бал, выделенный из сотни других. Петр внезапно обнаружил, что в Ртищеве его решительно все раздражает. И то, что тот называет его Петенькой, а он Петр, мужественный и твердый как камень, Петр, именем которого назван мощный, царственный Петербург. И то, что Ртищев так фамильярно расспрашивает его о барышне Крюгер. И то, что эта барышня кажется ему уродом. И то, что он все же почему-то ею интересуется и без конца теребит Петра глупыми вопросами. Ртищеву же в тот день показалось, что друг его спятил. Беспрерывно повторял имя каких-то Азров, говорил, что он, как и эти Азры, умрет от любви, твердил про бабушек и прабабушек, которые портят жизнь чистосердечным внучкам. Искренним, нежным, благоуханным. И опять по кругу про Азров, бабушек и внучек. Впрочем, Ртищев вскоре догадался, что друг его просто мертвецки влюблен, только не мог понять, в кого — в маленькую Надин или в скульптурную Потоцкую. Обе в последнее время гремели в свете, и Ртищев ухаживал за обеими.

Между тем, у Вязьмитиновых в четверг вновь ожидался прием, и до Петровых ушей донеслось (хоть был он погружен в меланхолию, пуще прежней, сидел дома и — совсем плохой признак! — перебирал черновики старых своих гётевских переводов), что на бале должны присутствовать Крюгеры, дочь которых, ну, ту, что «слишком чернява», ее тетушка по материнской линии хочет сосватать за какого-то вдовца-камергера. Все эти сведения были получены непосредственно из уст тетушки, которая успела побывать у «милой Катеньки» и пошептаться о своих планах. Та вновь пришла в ужас, но теперь уже по противоположному поводу, спешно призвала сына, сообщила ему новость, но не добилась никакого толку. Сын угрюмо молчал и был похож не на ее краснощекого жизнерадостного Петеньку, а на волчонка, которого только-только принесли из леса.

На бал Петр явился с решимостью выкинуть что-нибудь чрезвычайное — убить себя, убить соперника или одновременно и себя, и соперника. Но «соперник» оказался столь жалок — маленький (ниже Зизи), лысоватый, толстоватый, с веселой физиономией жизнелюба и острослова, — что свирепые планы Долгорукого рухнули. Входя в зал, он обжег Зизи пламенным взглядом, но не подходил к ней в течение всего вечера, наблюдая, как происходит «сватовство». Зизи с камергером почти не разговаривала, не кокетничала, не танцевала и не проявляла к нему ни малейшего интереса.

В конце бала Петр, на этот раз не танцевавший и подпиравший вместе с несколькими мрачными оригиналами одну из колонн, подошел к Зизи, поцеловал руку с недопустимым приличиями жаром, хотя был очень на нее зол, и предложил выйти прогуляться в оранжерею.

Они ходили между кустами алых и белых роз, стараясь не смотреть друг на друга, потому что за ними уже начали наблюдать, и говорили полушепотом — резкими, отрывистыми фразами.

— Зизи, вы твердо решили не выходить за меня?

Зизи промолчала.

— А за этого старикана? Вы ведь и за него не выйдете?

— Питер, я не буду вас обманывать. Я, возможно, выйду за него — он мне безразличен. Сбегу — и ладно, — не страшно. Зато отец получит свои деньги. Он ведь от меня не отстанет.

— Зизи, я вас…

— И я вас, Питер… Но это сильнее меня. Какое-то заклятие. Я не хочу приносить вам такое горе!

— А если я найду средство?

Она остановилась и взглянула прямо на него. В черных круглых глазах детское изумление.

— О, Питер, вы можете что-нибудь придумать?!

— Скажите, Зизи (Петр следовал за своими мыслями), почему вы все равно веселая? Сияете? Поглядите на меня, — нет, лучше не глядите, я сам путаюсь смотреть — осунулся, побледнел. А вы, вы прямо расцвели, как эта роза.

Петр ткнул носком бального лакового башмака в куст с крупным бело-розовым цветком. Слуга тотчас подскочил, срезал ножницами розу и отдал Петру, а тот угрюмо сунул ее своей спутнице.

— Я счастлива, Питер. Я все равно счастлива. И все время представляю — вот мы с вами поженились, а я навострилась сбежать, и вы мне грозите револьвером. Это так захватывает!

— Какое вы дитя еще, Зизи. Играя, губите…

Он не стал продолжать.

— Но вы же сказали, есть средство?..

Петр смотрел на нее, как взрослый на ребенка, и думал — сколько же в ней намешано! Вот ведь решилась на брак без любви, но и страстно желает избавиться от этого заклятья, и радуется, по-детски радуется, что ее так сильно любят, так из-за нее мучаются. И все это так искренне, с таким светлым сияющим лицом, что он все равно не мог ею не восхищаться.

Он снова стал ее убеждать, что все обойдется. Ей совершенно нечего бояться и убегать от него не захочется. Верьте мне, Зизи, я все сделаю, чтобы вы захотели остаться… Оба пылали от этого разговора, в особенности же Петр, имеющий досадное свойство сильно краснеть. Он забылся. Он кричал. Он удерживал барышню за руку, не давая ей уйти. На них оглядывались. Наконец Зизи вырвала руку и убежала. Розу она выронила или бросила по дороге. Дрожа всем телом, Петр подобрал эту злосчастную розу, прикоснулся губами к нежным лепесткам, потом смял их пальцами и бросил под ноги. Потом судорожно поднял и зажал в руке. Отчаяние им овладевало…

В Санкт-Петербурге в это время составил себе имя в качестве непревзойденного целителя всяческих телесных и душевных недугов некто Амадеус Смит, личность несколько темная и, без сомнения, вызвавшая бы недоверие в высших кругах петербургской аристократии, если бы услугами этого врачевателя не пользовался время от времени сам государь. Поговаривали, что он приглашает Амадеуса Смита в особенно щекотливых случаях. Вот к этому-то лекарю по рекомендации Ивана Ртищева и поскакал Петр Долгорукий, внутренне готовый и к более дальнему путешествию.

Приемная Смита на Фонтанке, уставленная дорогими канделябрами и инкрустированной мебелью, была чрезвычайно роскошна, что Петру сразу не понравилось. Она резко контрастировала с тем душевным состоянием, в котором находился Петр, да, вероятно, и другие посетители. Она не ободряла, а подавляла. В приемной уже ожидало доктора несколько человек, в том числе дамы под густыми вуалями, но Петру Долгорукому ждать не пришлось. Сам Смит, с лоснящимся непроницаемым лицом, распахнул дверь своего кабинета и ввел его внутрь, расспрашивая о своих московских приятелях и пациентах (что, как правило, совпадало).

В кабинете, не менее роскошном, чем приемная, лекарь еще минуты три продолжал непринужденную светскую беседу, впрочем, говорил в основном он сам, Петр отвечал односложно. Наконец дошло до дела. Амадеус Смит вынул из внушительного черного футляра длинную трубку и приложил ее к белоснежной «байронической» рубашке своего визави.

— Я не болен.

Петр проговорил это менее спокойно, чем следовало бы.

— Кто же тогда болен? Я не лечу заочно!

Лекарь был явно раздосадован своей оплошностью, и на его лице под маской светской любезности Петр отчетливо прочел то же самое желание не ободрять, а подавлять, которое ощущалось во всей обстановке приемной и кабинета.

— Я пришел за советом.

— Слушаю, сударь.

— Невеста моего друга… — Петр остановился, соображая, не слишком ли все это прозрачно.

— Итак, невеста вашего друга… — Лекарь с готовностью подхватил его фразу.

— Она боится… Она после свадьбы боится…

— Итак, невеста боится после свадьбы… — осторожно помогал доктор.

— Боится сбежать от мужа, потому что так поступали все женщины из ее рода. — Петр проговорил это очень быстро, точно за ним гнались.

— Что за род? — Доктор наклонился ближе к Петру. — О, это неважно. Это уведет нас в сторону.

— Как знаете.

Врач не скрывал раздражения.

— У меня нет полной картины.

Он помолчал, выдерживая паузу.

— Я бы посоветовал вашему другу, перед тем как пойти к невесте, выпить стакан настойки китайского щавеля. И все будет в порядке. Настойку можно приобрести у моего фармацевта. Великолепная вещь, между нами говоря.

Петру показалось оскорбительным, что лекарь отнесся к тому, что стало мукой его жизни, столь легкомысленно и даже фривольно.

— Убежит!

— Тогда пусть запрет двери и не выпускает из спальной.

— В окно выпрыгнет! — В голосе Петра звучала странная убежденность.

— Ну, не знаю… Мистифицируете вы меня, что ли, сударь?

— А что бы сделали вы… на месте моего друга? — Петр попытался поймать взгляд лекаря, но не сумел.

— Я, милостивый государь, поступил бы очень просто: не женился бы на этой даме.

Петр порывисто встал, отсчитал ассигнации, положил их на инкрустированный изумрудами столик и откланялся.

Он ехал в карете назад в Москву, раздвинув шторку, глядел на ночное небо, на звезды, представлял лицо Зизи, каким впервые увидел его на балу, и повторял застрявшие в голове строки, совпадающие с толчками кареты:

Он вспомнил, как Зизи сказала, что счастлива. И он тоже, он тоже, возвращаясь в Москву, был бесконечно счастлив. Он любил…

Молва утверждает, что решительный разговор князя Петра Долгорукова с баронессой Зизи Крюгер произошел на гулянье в Дорогомилове. Петр прогуливался под руку с матерью, Зизи — с отцом. Оба держали в руках модные зонтики, так как накрапывал мелкий дождик.

Молодые люди оставили своих стариков под этими зонтиками беседовать о погоде, а сами скрылись в липовой аллее. Дождь охлаждал их не в меру разгоряченные головы. Петр долго не знал, с чего начать. Зизи ему не помогала.

— Надеюсь, вы еще не сосватаны?

— Еще нет, Питер. Но отец настаивает.

— Если вашего отца интересуют деньги, то у меня их гораздо больше. И приданого не надо.

— Питер, я вам уже объясняла. Разница в том…

— Не продолжайте, Зизи. Я помню каждое ваше слово. Я вас еще… воспламеняю?

— О, да!

— Зизи, я согласен. Если нам с вами суждено лишь одно мгновенье счастья, пусть оно будет.

Зизи горячо сжала Петру руку и шепнула, наклонившись к самому его уху, — так, что от ее дыхания взметнулись его легкие светлые волосы!

— Как мне страшно, Питер! И как я рада! Сегодня после десяти в обсерватории. Отец в последнее время стал за мною очень следить. Боится, наверное, потерять деньги. О, Питер! Я буду как настоящая свободная женщина, а не как местная клуша, годная только под венец.

— Зизи!

Петр вскричал таким отчаянным голосом, что она в испуге разжала руку и отскочила в сторону.

— Что случилось, Питер?

— Вы меня с ума сведете! Я же просил вас, умолял! Вы не желаете меня понять. Я хочу на вас жениться. Хотите, будет два обряда — православный и католический? Вы ведь католичка?

— Я католичка, но моя кровь ничему этому не подчиняется. Она древне́е. Я из рода неистовых Азров. Я иудейка, мавританка, испанка, русская. Во мне столько всяких кровей, Питер, даже страшно! И она жгучая, горячая, она делает со мной, что хочет!

— Вот и убегайте, если вашей крови этого захочется, сумасбродка вы этакая! Но у нас все же будет миг счастья.

— Миг счастья? Вы мне обещаете, Питер?

— Обещаю, Зизи.

— Я согласна, Питер. Я выйду за вас замуж, но тайно, хорошо? Ужасно не хочется, чтобы все об этом судачили, в особенности, если…

Петр поморщился, да делать было нечего. Он решился на все.

— Поцелуемся, Питер? Тут так прекрасно пахнут липы!

Петр дрогнул, но опомнился и твердым голосом сказал, что не сейчас, не здесь. Ему хочется религиозного освящения, потому что то, что с ним случилось, представляется ему чудом. Божьим даром. Он и не надеялся никогда…

Зизи все же кинулась к нему. Он обнял ее и долго не отпускал. Кто-то шел по аллее. Они разомкнули руки. Обоих пошатывало.

— Когда? — От волнения у Зизи почти пропал голос.

— Давайте послезавтра. Постараюсь найти священника и ксендза. Зизи, вы меня?..

— О, да, Питер, да! А вы?

Петр только рукой махнул.

— Ах, Питер, как мне горько, что я из этого злосчастного рода!

— Не горюйте, Зизи. Может, оттого-то вы мне и понравились.

Они присоединились к родителям, мирно беседующим у фонтана. Родители представляли пару довольно живописную — горбоносый, стройный, яркоглазый барон и вся в белом, нежная и румяная княгиня. Они все еще обсуждали неустойчивую летнюю погоду в обеих столицах. И впрямь — дождик кончился, выглянуло солнце и стало сильно припекать.

Петр метнул в сторону Зизи взгляд, которого не знали за ним ни друзья, ни родители, ни временные подруги, усадил порозовевшую и помолодевшую мать в карету, уселся сам, и они покатили в Козицкий. Мать оживленно обсуждала встречу с Крюгерами, впечатление от барона, от Зизи, смеялась совсем молодо и тормошила своего Петеньку. Тот отвечал невпопад, так как не слышал ни слова.

Рассказывают, что тайный обряд пришлось все-таки отложить на несколько дней, — главным образом потому, что Петру Долгорукому взбрело в голову заказать к свадьбе какую-то совершенно необыкновенную карету, очень поместительную и внутри напоминающую будуар. Лучшие московские каретных дел мастера братья-близнецы Кирилл и Семен Овсовы выполняли этот необычный заказ. А Петр Долгорукий наведывался к ним по несколько раз на дню, привозя сдобных печеньев, ореховую нугу, французский шоколад — богатыри-братья оказались ужаснейшими сластенами. Он их не торопил, но они сами понимали срочность заказа и, пока «сочиняли» эту карету, почти побратались с Петром, вместе ели нугу и пили крепкий чаек из толстых глиняных кружек.

…Доктор Избах, уже лет десять страдающий бессонницей и поднявшийся в одну звездную августовскую ночь в обсерваторию для наблюдения за Марсом и Венерой, стал свидетелем довольно неожиданного зрелища, происходящего на земле. К дому купца Колыванова, где мирно почивало (как надеялся доктор) семейство барона Крюгера (дочь барона, Зизи, была любимой ученицей доктора), примерно каждые два часа подъезжала красная карета с плотно задернутой шторкой. Кучер на две-три минуты останавливал лошадей (при слабом свете масляного фонаря можно было все же разглядеть, что это красавцы каурой и гнедой масти), затем бодро разворачивал своих красавцев и, сдерживая их прыть, ехал медленно и осторожно, точно вез какие-то драгоценные хрупкие сосуды…

— Душа моя, мы вновь возле твоего дома. Если твоя кровь тебя зовет, ты можешь…

— О, нет, Питер, повременим. Я еще успею. Мы ведь тут еще будем?

— Будем, будем. Не открывай глаз, я тебе сам скажу, когда подъедем к Яузе. А сейчас Антон повезет нас в Козицкий.

Замирающий голос Зизи бормотал в темноте кареты:

— Я так люблю дорогу, Питер, так люблю! И как ты догадался? Может, ты тоже из рода Азров? Или между нами просто избирательное сродство? Помнишь старичка Гёте?

Петр ничего не отвечал, и Зизи умолкала.

Антон грешным делом навострял слух, но слышал только вой ночного ветра с Яузы, да какие-то неясные шорохи, шепоты, смешки, звон бокалов и что-то похожее на плач. Но все это, возможно, слышалось ему с похмелья. Молодой барин Петр Александрович хорошо его угостил, прямо на славу. А сам не пил, но был точно пьяный: то суровый, сумрачный, то вдруг весь засияет, загорится. На глазах вырос и возмужал. Не Петенька уже, а Петр Александрович. Красавец! Но все какие-то новомодные затеи. Вот кружат по городу цельную ночь, вместо того чтобы по-людски. А когда Петр Александрович вносил девицу в карету, Антон глянул и обмер — до чего же хороша. Вся смуглая, глаза быстрые, уста пунцовые. Прежде-то он ее все издалека видел. Хороша девка, да не наших кровей. Персиянка или турчанка, а может, и вовсе из незнаемых земель. И опять вскрики, смех, шепот и что-то вроде безутешного плача, сливающегося с воем ветра. В ушах, должно, звенит.

В четверг у Вязьмитиновых давали бал. Два франта возле колонны обменялись быстрыми взглядами и заключили пари, что один из них (жребий пал на Ивана Ртищева) попытается достать какой-то немыслимый чепец, который надевала, по слухам, дома недавно приехавшая из Германии Натали Красулина. Говорили, что ее мать — дочь гамбургского банкира. Внешность Натали была странной. «Слишком экзотична», — заключила светская молва. «Урод», — уточнил Иван Ртищев. Молодому князю Щербатову не нравилось, что Ртищев не дает ему высказаться.

— Почему же урод? У нее взор огненный.

— Две щелочки, а не взор. Взгляните на Оленину. Вот это взор так взор!

Ртищев на днях получил письмецо из Италии, в котором его друг Петенька Долгорукий захлебывался дурацкими восторгами. Решил сделаться философом, а рассудительности ни на грош. Женился на этой чернявой Крюгер — и вот результат.

— Если выиграю, отдашь мне своего пегого.

Ртищев уставился в лорнет на ту, что казалась в свете «слишком экзотичной», и смутное чувство, что судьба его вот-вот перевернется, шевельнулось в его пока что младенчески безмятежной душе.

Эпилог 

Потомки князей Долгоруких, оказавшиеся после революции в Англии, предприняли попытки отыскать архивы баронов Крюгеров в Австрии и Германии. Но то ли эти архивы пропали во время многочисленных войн, то ли они были уничтожены владельцами, то ли явились плодом бурного воображения Зинаиды Крюгер, упоминавшей о них в своих неопубликованных записках, — короче, разыскать их не удалось.

Между тем миниатюрный портрет Амалии Крюгер работы Рейтерна был обнаружен профессором Томасом Бакстли в Лондонской Национальной галерее как дар некоего барона Питера Крюгера. Видимо, это и был кузен Зизи, также упоминаемый в ее записках. Из кратких сведений о дарителе известно, что он был талантливым художником, в 30-е годы XIX века посетил Россию (где и получил в подарок портрет), а затем, вернувшись в Лондон, женился. При этом год женитьбы и смерти Питера Крюгера совпадают.

Профессор Томас Бакстли, занимающийся историей семьи баронов Крюгеров в Западной Европе, предположил даже, что Питер умер в день собственной свадьбы, что вполне соответствует духу семейных преданий.