Манассия умер во время жатвы ячменя от солнечного удара, и все думали, что Юдифь затворилась от скорби по мужу. Перестала жить в своем роскошно убранном доме, а велела построить на крыше нечто вроде шатра — летом он раскалялся на солнце, а зимой и весной его мочили дожди и трепал ветер. Но ей было все равно. Она почти умерла. Когда жив был муж, она тоже почти уже не жила, — но положение обязывало, и она делала вид, что живет, и улыбалась соседкам, когда шла за водой к источнику. А они смотрели на ее фигуру — еще не? Она нарочно надевала просторные развевающиеся наряды, чтобы соседки оставались в неведении; тогда эти наряды были цветными, из яркого нежного виссона, теперь же, живя по будням в шатре и погрузившись в дремотное оцепенение, она одевалась во вретище. Она была меньше всех малых и обездоленнее самых обездоленных. По древнему закону на ней, бездетной, должен был жениться ближайший родственник мужа.

Родственники у того были, но каким-то образом всем удалось уклониться от этой обязанности, благодаря ли богатству, хитрости или связям, — Бог весть.

Один из них навестил ее, когда она в серой ветхой рубахе молилась, склоняясь лицом к каменному полу, даже не покрытому циновкой. Молясь, она случайно увидела, как сквозь щель приоткрытого полога мелькнули чьи-то быстрые глаза. Потом служанка сказала, что это был родственник мужа — Ефрем. Больше он не заходил, видимо, тоже сумел откупиться. Юдифь была вдовой и оставалась девственницей — это было ее ужасной, постыдной тайной. Манассия же, дородный, суровый, малословный, когда был жив, относился к ее девству спокойно — ну и что? Не получается, и не нужно, значит, такова Божья воля; он любил толковать религиозные книги и пировать по субботам с родственниками. Жены он почти не замечал и словно бы осуждал ее за что-то. Она действительно очень боялась в первую ночь, и во вторую, и в третью. А через несколько лет она стелила себе в небольшом чуланчике под лестницей. Ей пришлось распустить почти всю прислугу, чтобы не болтали, осталась только самая преданная — Ривка, ее ровесница, но полная, веселая, с сильным низким голосом и изворотливым умом — ее противоположность.

Ривка и привела к ней в шатер одну полубезумную девицу, за которую некогда заступился родственник Юдифи, теперь скончавшийся. Говорили, что он ранил ножом ассирийца, приехавшего в Ветилую торговать финиками. Безумная узнала в торговце одного из своих оскорбителей, и родственник, случившийся на базаре, всадил в ассирийца нож с драгоценной рукояткой.

Потом собрался суд, но родственника Юдифи оправдали, поговаривали, правда, что это влетело ему в копеечку. А безумная пользовалась с тех пор гостеприимством семейства Юдифи.

Поначалу безумная молча сидела в углу шатра. Юдифь в щель занавеса, — за которым обычно спала, молилась, читала или ела свою скудную еду, — тоже молча, сосредоточенно за ней наблюдала. Потом Юдифь стала выглядывать из-за занавеса, и они начали беседовать, но служанка Ривка, прислушиваясь к этим беседам, мало что в них понимала.

— Почему? — тихо спрашивала Юдифь.

— Иноплеменники, госпожа, — откликалась безумная из своего угла.

— Сколько? — голос Юдифи срывался.

Безумная молчала, потом начинала медленно загибать пальцы. На этот вопрос она, по наблюдению Ривки, каждый день отвечала по-разному. Сначала она загнула три пальца и задумчиво прошептала: «Три». На следующий день, дрожа и волнуясь, показала все десять пальцев и словно бы искала какой-то недостающий, но, не отыскав, опять показала две узкие смуглые ладони.

А через несколько дней Ривка услышала мелодичный тоненький голосок, как у тех птиц, что изображались на судах, приплывающих со стороны Понта. Рассказывали, что птицы эти завораживали своим пением.

— Несчетное количество, госпожа.

— О! — вскричала Юдифь. — Но ведь ничего не бывает без Господнего попущения. Он хотел тебя испытать.

Тут безумная вскочила и прошлась по каменному полу колесом, да так ловко! Вообще разговоры с Юдифью ей явно шли на пользу — она порозовела, осмелела, ела уже не только хлеб и фрукты, но также рыбу, которую по просьбе Юдифи приносила безумной Ривка.

Теперь, затаившись на своем коврике в углу шатра, она, казалось, с жадностью ожидала вопросов хозяйки, но та расспрашивала с осторожностью.

Ривка, которой надоели все эти недомолвки, где-то раздобыла список с хронографа, который составлял местный житель, старец Симеон, запечатлевший в нем и это, некогда потрясшее Ветилую событие. С трудом разбирая витиеватое начертание букв, она теперь зачитывалась полновесным, слегка архаичным описанием того, как иноплеменники «открыли ложесна девы для оскорбления, обнажили бедро ее для позора и осквернили ложесна для посрамления».

Благодаря хронографу безумная сильно выросла в ее глазах. Возможно, его текст войдет в состав священных книг, тогда и о приключившемся с безумной будут читать бесчисленные поколения. Вскоре безумная исчезла. Говорили, что видели ее в труппе бродячих актеров.

Когда кто-то из жителей Ветилуи пристал к актерам, зачем они связались с чокнутой, те были очень рассержены. Здесь все такие, — был ответ, а безумная радостно хохотала, потряхивая тимпаном.

В это время уже всем, кроме бродячих актеров, направляющихся в Ливан, было не до веселья. Навуходоносор, ассирийский владыка, озлившись на соседей за то, что не поддержали его в войне и не считали Богом, послал на местные племена огромное войско во главе с Олоферном. На базарах шептали, что Олоферн — великан с бычьими ногами. Под водительством этого-то монстра были покорены все земли вокруг Иудеи, и перед ассирийцами предстала маленькая нагорная страна, о которой они и не слыхивали. И вновь по базарам забродили слухи. Говорили, что войска Олоферна приближаются к Ветилуе.

Но старейшины города хранили спокойствие, и только воины готовились к обороне, чистили оружие, укрепляли стены.

Но тут вновь по базарам разнесся слух — страшнее прежних. Ривка сообщила об услышанном молящейся в шатре Юдифи. Как всегда по будням, Юдифь была во вретище, бесформенном и бесцветном, бледная, с исхудалым печальным лицом.

— Госпожа моя, мы погибли! — вскричала Ривка. — Кто-то надоумил Олоферна, что Ветилую можно взять без всякого сражения. Нужно только перекрыть источник у подошвы горы, и мы погибнем от жажды! Госпожа, что же будет с нами?

Но Юдифь это известие мало встревожило. Она и так полужила и, казалось, утратила способность ожидать чего-то в будущем, будь то хорошее или дурное. Она и молилась-то по привычке — ей не о чем было просить Бога, и жизнь ей была не мила. Ривка рыдала у полога Юдифинова закутка, а Юдифь недоумевала — стоило ли так рыдать из-за лишних нескольких лет? И такое равнодушие оковало сердце ее, что не жаль ей было ни прекрасного города, где родилась и прожила свою жизнь, ни неповинных жителей. Ведь и себя ей было не жаль. Только бы скорее, — думала она, молясь. Смерть от жажды? Пускай! Какая разница, от чего? Запасы воды в доме были. Но постепенно стали они скудеть. И вот уже Ривка, плача, сообщила, что остался один кувшин речной воды. В тот день весь город наполнился женским плачем, видимо, и у соседей вода кончалась. Тут-то старейшины города, Озия, Хафран и Хармин, объявили, что будут ждать Божьей помощи еще пять дней, а если она не придет, Ветилую придется сдать врагу.

Юдифь узнала об этом решении от Ривки, и оно шевельнулось в ее сердце странным вопросом. Почему старейшины предложили ждать пять дней, а не три и не восемь? Разве можно искушать Бога каким-то человечьим сроком? И не все ли случается по Его воле, минуя хотения людей, которым и они, человеки, сами непонятны, не то что Бог? Вообще-то можно было сообразить, почему старейшины выбрали срок в пять дней — за это время должна была полностью истощиться припасенная горожанами вода, и еще предполагалось, что уже вернется тайный гонец, посланный в Иерусалим для получения разрешения смягчить ритуальные запреты на еду и питье. Но это были человечьи резоны. Божьи же промыслы никому не ведомы. Сознание Юдифи потрясло это ребяческое желание командовать Богом. А Бог сам знал, что ему делать. Он знал, кого утешить и кого спасти. Он был богом обиженных, упавших духом, исстрадавшихся. Тех, кому утром нечего было ждать от наступающего дня, а вечером не хотелось видеть утренний восход. Он мог все, он мог даже ее иссушенное сердце озарить надеждой и ее увядшее тело напоить соками жизни.

Юдифь заснула в эту ночь, как обычно, на скудной подстилке в закутке своего шатра, но обычно ей сны не снились, а тут приснился удивительный сон. Ей приснилось детство, когда все окружающие так восхищались ее красотой, тростниковой гибкостью, смышленостью. Она была самой красивой девочкой Ветилуи и хотела быть самой счастливой, но куда ушли все эти надежды и мечты?

Ты пойдешь, — вкрадчиво нашептывал ей Бог обманутых и разуверившихся, — и сделаешь то, что можешь только ты. И если у тебя получится в течение этих пяти дней, то это я проявил свою благую волю и спас свой народ, а не получится, то… И глазам Юдифи представились потные ассирийские воины, их жадные руки, щекочущие бороды, скользкие жирные губы. И вот уже один, два, три — не хватает пальцев на обеих руках — делают с ней то, что не удавалось ее мужу, и еще, еще бегут, бесчисленные, как песок в пустыне, и жадно, грубо, ненасытно наседают, лапают, мнут, и она кричит, задыхаясь от ужаса и исступления. Пострадать так ради своего народа и Бога, который его испытует? Или просто умереть от жажды вместе со всеми жителями Ветилуи?

С нею ли Бог, она не знала, это нужно было испытать на себе таким чудовищным и беспощадным способом. Но лишь ее деяние могло спасти крепость и неразумных старейшин, ограничивших Бога своим собственным сроком, — это она знала.

Она велела Ривке приготовить праздничную одежду, разделась у себя в закутке, и хотя был недостаток воды, сумела обтереться благовонными настоями трав, втерла в кожу миро и амбру. Затем надела нарядное легкое одеяние и все украшения, перстни и запястья, которые у нее имелись. Войдя в дом и засветив светильники, она поспешила к зеркалу и увидела, что лицо ее бледно, а в волосах много седины. Тогда она натерла щеки соком граната, а волосы обвязала широкой пурпурной лентой. Была ли она теперь красивой? Худущая, одежда болтается как на огородном пугале, скулы обтянуты кожей, волосы с подозрительной сединой, — но темные глаза горят, а драгоценные украшения и благовонные притирания придают ее облику что-то странное и неуловимо дразнящее, словно ее невинность и детское простодушие вступили в спор с этими женскими ухищрениями красоты, опытной и зрелой, загадывающей далеко вперед и рассчитанной не только на любование.

Юдифи хотелось рассказать о своем замысле старейшинам, в особенности Озии, которого выделила за доброту лица, — сказать необходимо было, иначе им с Ривкой не откроют городских ворот и не выпустят к ассирийскому войску. Но уже решившись, она оробела — кто она такая и что будет, если все ограничится персидскими воинами, нашедшими в них с Ривкой нежданную добычу? Тогда она послала к старейшинам Ривку, а до того попросила служанку собрать пригодной для евреев еды — лепешек, вина и масла — дней на пять, не больше.

Ривка все это собрала, поплакала и повздыхала, глядя на странно вырядившуюся хозяйку, и поплелась к старейшинам сообщить, что сегодня ночью они отправляются в стан к Олоферну, дабы свершить угодное Богу. Старейшины были озадачены, но так как и они не знали доподлинно, какими путями ходит Бог, то решили не перечить свихнувшейся вдове. Погибнет так погибнет, а вдруг? И дали приказание открыть ворота ровно в двенадцать часов.

Незадолго до двенадцати Юдифь со служанкой вышли из дому. Одежда на Юдифи была легкой, Ривка совала ей пуховую накидку, но Юдифь ее отбросила — и вот теперь дрожала от вечернего холода, хотя, возможно, это был внутренний озноб. В руках Юдифь несла, помогая служанке, лепешки, завернутые в холстину. Ривка тащила сосуды с маслом и вином, спотыкаясь от тяжести и темноты. Каждый шаг Юдифи сопровождался звоном ее серег и запястий — ассирийцы услышат этот звук и изловят их даже в кромешной тьме. Снять? Но Юдифи хотелось быть красивой. Это было сейчас ее единственное оружие, опасное и для нее самой, обоюдоострое. Она прижималась к Ривке, которая напялила что-то теплое и бесформенное и теперь горя не знала. У ворот их окликнула стража. Тут же стоял и Озия, которого донимали бессонница и дурные предчувствия. Он решил-таки пойти посмотреть на эту странную вдову, направляющуюся в пасть ко льву. Стражник приблизил к лицу Юдифи горящий факел, и Озия был поражен внезапно открывшейся красотой ее лица. Он-то помнил ее блеклой дурнушкой, вечной постницей. Было не до приветствий и разговоров. Юдифь все сильнее дрожала и хотела только одного — скорее попасть в ассирийский стан. Озия, освещенный факелом, махнул двум стражникам рукой, и те, посмеиваясь, открыли скрипучие ворота и сразу же после выхода женщин затворили. Один из стражников свесился со стены и посветил женщинам факелом. Оба стражника и Озия неотрывно смотрели, как две женские фигурки спускались с горы, пересекали долину и затем скрылись в темноте. Озия вдруг подумал, что ни за что не отпустил бы туда свою юную племянницу. Детей у него не было, и эту племянницу он любил как дочь. Потом стражники обсудили внешность Юдифи и служанки. Обоим служанка понравилась больше. Стали прислушиваться — не раздадутся ли женские крики. Но все было тихо. Озия еще побродил вдоль ворот и вернулся к себе в дом, но спалось ему в эту ночь плохо. Прошел первый день назначенного старейшинами срока.

Юдифь остановилась, подождала замешкавшуюся Ривку, поклажа которой была тяжелей и неудобней, и прошептала:

— Я бы вернулась, Ривка. Мне страшно. Куда мы?

— Да что ты, госпожа, — забасила Ривка, — ворота на запоре, мы не войдем. Отсидимся где-нибудь ночку, поедим лепешек и вернемся.

Юдифь бормотала сомнамбулически — какая гордыня! Какая неслыханная гордыня думать, что Господь захотел осуществить свою волю через тебя. Жить незаметно, ничтожнее всех ничтожных, не желать, не выделяться, стелиться травой — но жить, в убожестве, горестях, несчастье, болезнях, но жить…

— Госпожа, отсидимся ночку и вернемся, — подбадривала Ривка и внезапно выронила из одной руки сосуд с маслом, а из другой мех с вином — к ним подъезжали два всадника, едва заметные в ночи. Быстро спешились, что-то проговорили на своем языке, подошли ближе и минуты две молча смотрели на женщин, явно недоумевая. Потом один быстро вскочил на коня, что-то на скаку выкрикивая спутнику, Юдифь с Ривкой застыли от испуга и неожиданности. Ривка первая опомнилась и кинулась бежать.

Ассириец, невысокий и косолапый, бросился за ней. Издали послышался басистый, словно увещевающий Ривкин голос, вдруг возвысившийся до крика и площадной брани, которую Юдифь даже не совсем понимала. Она оцепенело стояла и молилась — пусть свершится то, что Ты задумал. Пусть будет так, как Ты пожелаешь. Маленький и косолапый внезапно подкатился к ней из темноты и неловко схватился за край легкого наряда — нежная ткань с треском разодралась, Юдифь ахнула и, оступившись, упала в теплую песчаную ямку.

«Да будет воля Твоя», — успела она подумать, лишаясь чувств, а когда очнулась, кто-то держал над ней светильник. Ее осторожно подняли и посадили на повозку, причем серьги и запястья бренчали в такт шагам несущих. Рядом оказалась и Ривка, положившая в повозку не только сосуд с маслом и мех с вином, но и холстину с лепешками, которую выронила Юдифь.

«Что же было?» — мучилась Юдифь и даже боялась смотреть на Ривку — так ей было неловко. Уже светлело, когда их привезли к большому темному шатру и зна́ком велели выходить. Еще в повозке Юдифь заколола порванный кусок наряда драгоценной булавкой. Выходя, она все же оглянулась на Ривку: та казалась бодрой и даже темный и бесформенный ее наряд не очень извозился. Юдифь пошла вперед, служанка понесла за ней поклажу со съестным.

Двенадцать прислужников со светильниками стояли в переднем отделении шатра, и Юдифь, ослепленная светом, не сразу увидела человека, вышедшего из-за драгоценного пурпурного занавеса. Очень высокий и светлобородый, он совсем не походил на тех ассирийцев, которых Юдифь видела в Ветилуе и о которых в ее народе ходили легенды после вавилонского пленения.

Юдифь про себя окрестила его скифом — имя, которое она девчонкой услыхала от одного заезжего путешественника, в доме ее отца рассказывавшего о неукротимом светловолосом племени.

Глаза скифа с изумленным и восторженным выражением впились в ее лицо, освещенное лампадами, и были они светлыми, как воды речки Ветилуи, перегороженной захватчиками. Он что-то сказал тихим голосом, стоящий рядом маленький лысый человек с кривым безусым ртом спросил, коверкая еврейский, откуда они и зачем здесь.

— Меня послал Бог, — выпалила Юдифь с жаром. — Я из Ветилуи, нарушившей божеские запреты. Они еще их не нарушили, но хотят нарушить — есть запрещенную пищу, и вот почему я, убоявшись Бога, бежала из крепости.

Она остановилась, отыскивая дальнейшую словесную нить, и маленький лысый стал вполголоса и, видимо, перевирая, переводить скифу. Тот кивал головой и неотрывно смотрел на Юдифь, освещенную лампадами. Он смотрел на лицо, и это ее радовало, так как одежда ее была в беспорядке, измазанная землей и порванная. Тут произошло нечто, вызвавшее ее замешательство.

Драгоценная булавка, скалывающая оторванный ассирийцем кусок ткани, отстегнулась, и Юдифь руками удержала расползающуюся ткань.

Светловолосый возвысил голос и что-то спросил у стражников. В середину — между ним и Юдифью — вытолкнули того самого косолапого ассирийца, который оставался с Юдифью и Ривкой в долине. Светловолосый взял в руки плеть, повертел ее перед собой и через прислужника передал Юдифи. Та стояла в недоумении и, внезапно догадавшись, покраснела и передала плеть Ривке. Ривка с громкой бранью несколько раз хлестнула плетью по спине склоненного ассирийца, который сквозь одежду едва ли почувствовал боль. Битье было символическим. Стражники радостно загоготали, а скиф, обращаясь к Юдифи, что-то сказал на своем языке, но она поняла. Он ее успокаивал, говорил, чтобы она не боялась. И когда переводчик, смешивая еврейский с арамейским, перевел, что их в эту ночь никто не тронет, и в следующую тоже, и потом, — она уже знала это без всякого перевода.

— Вы будете есть со стола военачальника, — гнусавил переводчик, кривя рот.

— О нет! — Юдифь взглянула на светловолосого скифа: значит, это был сам Олоферн, но где же бычьи ноги? — Наш Бог запрещает есть вашу пищу. Мы взяли с собой немного еды.

Военачальник выслушал переводчика, о чем-то его переспросил, наморщил лоб удивленно и сказал Юдифи на своем ассирийском, но она поняла — как, мол, будете жить, когда припасы истощатся? У нас нет такой пищи, нет людей вашего племени, где же мы возьмем для вас еду?

— Нам больше и не понадобится, — прошептала Юдифь так тихо, что переводчик оттянул ухо, но, видно, ничего не расслышал и придумал что-то сам.

Лицо у Олоферна оставалось озабоченным. Он сделал знак стражникам, а они удалились. Переводчика он оставил и, приблизившись к Юдифи, сказал, — а она ловила его восхищенный взгляд:

— Я давно уже прислушиваюсь к рассказам о твоем Боге. Во дворце Навуходоносора жил один из твоего народа и говорил мне об этом Боге. Мне хотелось бы, чтобы такой Бог существовал. Если ты сделаешь, как сказала, — то твой Бог будет моим Богом.

Переводчик бесстрастно переводил, а Юдифь пронзил озноб счастья. Ее полюбили. Ведь только любовь может заставить иноплеменника уверовать в чужое и непонятное. Олоферну, видно, понравилось ее лицо, ее поступь, ее голос, ее звонкие украшения. О, она снова красивая и любимая, как в детстве. И у нее снова власть, дарованная красотой.

— Я хочу иметь возможность выходить ночью из шатра для ритуальных омовений, — попросила она дерзко.

Олоферн, выслушав переводчика, не удивился, а просто кивнул и удалился за занавес, передав ее с Ривкой под надзор управителя Вагоя. Тот разместил их в пустовавшей половине шатра тоже за занавесом, который был, конечно, беднее занавеса Олоферна, но Юдифи нравились листья папоротника, изображенные на ткани; еще ей нравилось, что жизнь их у Олоферна будет мало отличаться от жизни в Ветилуе. Ведь и там большую часть времени она жила в шатре за занавесом.

Ее мучило одно — она обманула Олоферна, а он вел себя с ними так достойно и благородно. Он согласился даже признать ее Бога. Юдифь мысленно представила книгу, где будет написано, как благодаря ей, скромной ветилуйской вдове, могущественный ассирийский военачальник принял иудаизм, — но тут же отбросила это видение. — У нее на роду какое-то иное деяние: ведь условием его обращения была ее честность, — а она впервые в жизни солгала. Не проклиная свой город, бежала она из Ветилуи, а надеясь стать его спасительницей. Олоферн не должен полюбить ее Бога — важнее, чтобы он полюбил ее земную красоту, и кажется, это случилось.

Ривка ела лепешку, запивала ее вином и посмеивалась:

— Как ударю его промеж глаз, так он и откатился, сосунок, хиляк, не на таковскую напал.

— А я? А со мной как было? — хотелось спросить Юдифи, но она долго не решалась, но наконец все же решилась выяснить, как поступил с ней Бог.

— А ты не видела, Ривка, как было дело со мной?

— Этот хиляк и к тебе, было, вздумал подъехать, госпожа, — басила Ривка, — даже, кажется, пустился в путь. Мне издалека так показалось, но, может, это от испуга.

— Ты думаешь… в путь? — Юдифь вспыхнула, задрожала, но тут же прикусила губу. — Не может быть! Ты ошибаешься, Ривка.

Ривка жевала лепешку и помалкивала.

— Но мне необходимо это точно знать, Боже, — взмолилась Юдифь. — Какой ценой я плачу за свое служение тебе?

Почти весь следующий день Юдифь молилась в своей половине шатра. Их не беспокоили. Вероятно, Олоферн дал на этот счет строгое приказание. Поздним вечером Юдифь с Ривкой покинули свое укрытие и были выпущены из шатра молчаливой стражей. В одном из стражников Юдифь узнала того, косолапого, и сделала ему знак следовать за ней. Он побрел, угнетенный, ожидая, видимо, худшего.

Вышли к водоему, окутанному вечерним туманом. У самой воды росли кусты, усыпанные цветами, пахнущими резко и пряно. Ривка остановилась, а Юдифь со стражником прошли дальше. Было слышно, как Ривка входила в воду, фыркала и басисто посмеивалась.

Юдифь тоже остановилась. Она была все в том же легком платье, уже потерявшем свежесть, но все еще нарядном, на ней бренчали все ее украшения. Туман ее обволакивал.

— Покажи, что ты успел мне причинить, — попросила она. Ассириец не понял и стоял истукан истуканом.

— Ну же, покажи, как далеко ты зашел, — сказала Юдифь и прилегла на теплый песок у воды. Он присел возле нее на корточки, в глазах — ужас.

Олоферн, Олоферн, Олоферн.

Это имя она разобрала. Он боялся гнева Олоферна. Но ей необходимо было знать, охраняет ли ее Бог и сумеет ли оградить от Олоферна. Абсолютна ли его спасительная сила.

— Ты же все равно не сумеешь причинить мне вреда, если Бог против, — шептала Юдифь. — Ну попробуй же, и я пойму, против ли он и оградил ли он меня от тебя в прошлый раз!

Олоферн, Олоферн, Олоферн.

Юдифь встала и удалилась на такое расстояние, чтобы быть для ассирийца невидимой. Там, у кустов, она разделась и вошла в воду. Когда возвращались с Ривкой, ассириец брел за ними. Получилось, что они взяли его как бы для охраны. Ночью Юдифь все время обдумывала, как выведать у него правду.

— Узнай, — сказала она Ривке, — это был уже третий день, — сумел ли он тогда осуществить свое намерение.

— Кто, Азат? — спросила Ривка, — она уже и имя его знала. — Постараюсь, госпожа.

И вот когда Вагой вместе с переводчиком заглянул к ним и спросил, нет ли у них в чем нужды, Ривка тихонько выспросила у переводчика несколько нужных слов и вечером, когда они с Юдифью, захватив с собой Азата, направились к водоему для омовения, ловкая служанка задала ему несколько наводящих вопросов. А потом, в кустах, он ей даже продемонстрировал, как было дело — Ривки он не боялся.

— Ну? — торопила Юдифь Ривкин рассказ.

— Даже не знаю, как сказать, — смеялась Ривка. — Со мной-то он был бойчее. Думаю, что путешественник повернул назад на середине пути, не позже.

— Ах, — вскричала Юдифь, — а я ничего, ничего толком не знаю! Значит, ты считаешь, что он не достиг виноградников?

— О нет, госпожа моя, не бойся, он слишком волновался и торопился.

Юдифь не могла понять, чувствует она успокоение или досаду. Грозное будущее стояло перед ней в лице Олоферна, волны томления которого докатывались до нее и не давали спать по ночам. Она знала, что ночами он думал о ней и ее Боге, и эти мысли у него так сплелись, что обидеть ее он почитал святотатством, но и побороть свои нечестивые желания не мог.

На четвертый день Вагой пригласил Юдифь на пир, который Олоферн устраивал вечером для своих прислужников.

Юдифь с Ривкой пришли туда сразу после омовения, еще сохранившие запах воды, ночи и терпких кустов у водоема. Пир кончался. Олоферн предложил женщинам вина из своего сосуда, но Юдифь с Ривкою отказались и выпили чистого вина, принесенного из Ветилуи, заев его последней домашней лепешкой, поделенной пополам.

Олоферн пил не переставая, восторженно глядя на Юдифь, возлежавшую на коврах с сумрачным лицом. Внезапно он поднялся, сделал жест Вагою следовать за ним и удалился за свой роскошный пурпурный занавес. Пирующие прислужники тоже разбрелись. Азат уходил последним, бросая жадные взоры на Ривку.

Юдифь поднялась и, чувствуя стеснение в сердце, хотела удалиться к себе, но ей не дали. Вагой повел ее к военачальнику за занавес, где стояло его огромное ложе, убранное коврами, а сам незаметно исчез.

Юдифь стояла возле ложа и молча молилась. Что-то должно было сейчас свершиться. Олоферн лежал на ложе в полном облачении, он был очень пьян и очень красив — сильный, светловолосый, влюбленный настолько, что специально накачивал себя вином, дабы забыть о божественности своей возлюбленной.

— Юдифь, — бормотал он в беспамятстве, — Юдифь!

Она подошла ближе и стала поглаживать ему голову, усыпляя. Тихо и легко прикасалась губами к его лицу, потным волосам, глазам. От него пахло вином и силой и он наверняка бы совершил свое путешествие без всяких остановок и вышел в цветущем саду.

— Спи, спи, — шептала Юдифь.

— Не спи, не спи же, — шептала Юдифь.

— Юдифь, девочка, козочка, — бормотал пьяный Олоферн, умиротворенный и счастливый. Он заснул, убаюканный ее воркованием и поцелуями.

Во сне он, взяв Юдифь на руки, шел навстречу ее Богу, сиявшему неуловимым ликом из-за белых башен Ветилуи. Юдифь поняла эти сонные грезы, как чувствовала всё, о чем думал и что переживал Олоферн. Ей потребовалось сделать большое усилие, чтобы отогнать от себя его грезы, а не разделить их с ним. Ее взгляд, блуждая в поисках защиты, уперся в меч, прикрепленный к столбику на ложе. Увидев этот меч, Юдифь мгновенно поняла Божий замысел, и еще поняла, что осуществить его не сумеет. Она — робкая женщина и поднять руку на Божью тварь не в силах. Даже таракана она ни разу не убила, не то что человека. Олоферн был добр к ней, он любил ее, он хотел даже принять ее Бога.

— Ривка! — вскричала Юдифь, размазывая по нарумяненным щекам слезы. — Иди сюда, скорее, скорее!

Верная подружка ожидала ее у входа и сразу же вбежала за занавес.

— Вот! — Юдифь показала ей на меч и провела ребром ладони по шее. — И сюда положи. — Она показала на рогожу от лепешек, уже съеденных, которую хозяйственная Ривка подобрала после пиршества и держала при себе. — А потом сразу иди за мной из шатра.

— Пропустят, госпожа?

— Пропустят. Скажем, что после… после полагается омовение.

Сама Юдифь сразу же выскользнула на воздух — телохранители военачальника ее охотно пропустили, посмеиваясь и отпуская какие-то свои, солдатские шуточки, к счастью, ей непонятные. Через некоторое время вышла и Ривка, волоча в руке слабо стянутую рогожу. Азат двинулся за ними, но Юдифь его остановила движением руки. Ривка что-то прошептала по-ассирийски, стараясь скрыть от Азата свой мешок.

Была почти такая же темная ночь, как и та, первая. Они шли сначала медленно, потом бежали, с мешка капала кровь, и сердце у Юдифи временами останавливалось. Уже светало, когда на взгорье они увидели белые башни Ветилуи. Увидев эти башни, Юдифь больше не смогла сдерживаться. Она стала громко, истошно кричать:

— Озия, это мы! Озия, мы вернулись! Открывай же нам!

Озия, действительно, был в это время у ворот. Он стоял теперь на страже каждую ночь.

Ворота быстро открыли.

— Что? Как? — подбежал к женщинам Озия, быстро оглядывая их лица, одежду, странный кровавый мешок.

— В мешке голова Олоферна, — задыхаясь, проговорила Юдифь. — Пять дней сегодня истекают. Он не совершил со мною скверного и постыдного греха! — и разрыдалась, безудержно, со всхлипами, по-детски.