Графиня Екатерина Ольстен вызвала художника Ростислава Казина к себе домой запиской, переданной через посыльного. Казин был модным светским портретистом и почти не сомневался, что графине вздумалось заказать ему свой портрет. С некоторых пор его стали приглашать на светские рауты, и хотя рода он был захудалого и небогат, ореол успехов в Академии художеств, путешествие в Италию, из которого привез он несколько шумно расхваленных в журналах полотен, изображающих то живописного итальянского нищего, то озорную девочку из римского предместья, — все это создало ему если не славу, то репутацию «преотличного мастера». А несколько написанных в Москве и Петербурге «будуарных» портретов сделали его особу бесконечно притягательной для дам, считающих себя неотразимыми.

Казин попытался представить внешность графини, которую несколько раз мельком видел на балах, — кажется, маленькая, пухленькая, немолодая, но не «со следами былой красоты», как говорят в таких случаях (красавицей, вероятно, никогда и не была), а не без ощутимой и ныне какой-то горьковатой, волнующей прелести. Впрочем, и это скучно.

Вообще, Казин что-то заскучал в последнее время. Рвался в Италию, пытаясь накопить светскими портретами деньжат для зимовки на вилле близ Ареццо. Но смутно ощущал, что и Италия не поможет. Байронизм он, кажется, перерос и внутренне издевался над всеми этими романтическими «меланхолиями», но ничего не мог поделать с тупым недовольством собой, своей жизнью, своими картинами, людьми, которых приводилось писать и которые сплошь представлялись ничтожными. О собственном живописном таланте, поглядев в Италии на Джотто, а в Эрмитаже как следует рассмотрев Рембрандта — в особенности его «Девочку с метлой», в сравнении с которой его собственная девочка казалась тряпичной куклой, — остался он мнения невысокого. Оттого и слава портретиста его только раздражала. Нужно было, наверное, бросить писать портреты, а возможно, и писать вообще. Но необходимы были деньги, жизнь затягивала, заказчики теребили и так восхищались его полотнами, что порой и ему начинало казаться, что они недурны. Но не надолго.

Прежде он рассеивался в компании друга — известного стихотворца. Но друг, вернувшись из их совместного путешествия по Италии, возьми да и свихнись. Сидел дома, не выпускаемый заботливыми родственниками. Иногда Казин даже завидовал другу: легко отделался, переложил все на плечи родственников. А тут живи, мысли! И мысли все какие-то ядовито-безотрадные.

К графине Казин явился только к вечеру и немного навеселе. Перед тем он забегал к одному из прежних своих заказчиков, пожилому аристократу Андрею Яковлевичу Тюнину, с которым свел нечто вроде приятельства, тем более что Тюнин жил одиноко и любил поболтать (но в меру, приличествующую мужчине). Тюнин-то и угостил его отменным шампанским. Горничная у него была недурна и в который раз уже строила Казину глазки. Видно, и ей хотелось, чтобы ее запечатлели. Вообще, женщинам Казин нравился — высокий, с чуть вьющимися темно-каштановыми волосами, всегда элегантный и немного отстраненный — не подходи! Не тронь! Дамы хотели видеть в нем модного романтического героя, не подозревая, до какой степени самому Казину были чужды все эти романтические «ахи» и «охи», напыщенность и приподнятость чувств. В жизни и искусстве он ценил простоту и искренность, которых никто уже не понимал и не ценил.

Графиня приняла его в небольшой, строго обставленной комнате, забитой шкафами с книгами. Видимо, это был библиотечный кабинет. Одета она была в черное, и ее волнение бросалось в глаза. Казин при входе в кабинет окинул холодным злым взглядом ее круглое лицо с ямочкой на подбородке, бледное какой-то уже болезненной бледностью, и заскучал сильнее. Откажется писать, уверит, что завален заказами. Но графиня неожиданно заговорила о другом. Умеет ли он хранить тайны? У нее дар распознавать людей. И дар этот ее всю жизнь не подводил. Она надеется на мужское благородство Казина. Разговор щекотлив. Правда ли, что он был ближайшим другом поэта Жемчугова? И верен ли слух, что с поэтом приключилось страшное несчастье?

Казин подтвердил и первое, и второе.

Графиня, все так же волнуясь, отчего все ее движения были резкими и судорожными, схватила с изящного лакового столика на одной ножке томик стихотворений (Казин хорошо знал этот сборник Жемчугова) и произнесла, не глядя в книгу, несколько поэтических строк. Нечто вроде:

Этим бредом Жемчугов морочил и себя, и своих восторженных читателей вплоть до случившегося с ним несчастья. Само событие еще раз показало Казину, как ничтожны и нежизненны были все эти романтические воспарения.

— Из моих любимых. — Графиня прижала томик к груди.

Казин едва не рассмеялся.

— А правда ли, что причиной стала несчастная любовная страсть? И что поэт в этом отношении был на редкость неудачлив? Только несчастливая безответная любовь?

Казин едва успевал отвечать на вопросы графини, да и не очень знал, что отвечать. Причина сумасшествия Жемчугова была и ему неясна. Но меньше всего он склонен был связывать его с женщиной и любовью. Несчастная физическая конституция, приступы агрессии, которые временами находили на Жемчугова, создав ему романтическую славу «бешеного». Своими размышлениями на эту тему Казин не склонен был делиться с графиней. Да она его и не очень слушала, поглощенная какой-то своей неотступной мыслью.

— Что говорят врачи?

— Безнадежен.

Ответ Казина словно придал графине сил. Она выговорила наконец то, что нуждалось в мужском благородстве и строжайшей тайне.

Она решилась помочь страдальцу. Там, где врачи отказываются от больного, начинают действовать другие силы, другие средства. Бедняга не знал женской любви? Она готова с ним встретиться. Разумеется, тайно, ночью. Если вы ему друг, вы сумеете этому помочь. И опять Казин едва не рассмеялся. Что за экзальтация у далеко не юной дамы? Не хватает светских романов? И ведь наверняка представляет себе какое-то «высокое», красивое безумие, любовную «лихорадку» с пылающим взором и разбросанными по полу клочьями сонетов. А тут случай, увы, самый примитивный, клинический.

— Да видели ли вы его когда-нибудь?

Графиня вновь раскрыла сборник Жемчугова и издалека показала Казину первую страницу, на которой красовался очень хорошо известный Казину литографированный портрет поэта. Литография делалась с казинского портрета Жемчугова, писанного маслом. На ней поэт был строгим, суровым и чем-то глубоко опечаленным, с копной вьющихся волос и чуть вздернутым волевым подбородком. Казину хотелось найти какое-то «твердое ядро» внешности Жемчугова, который в стихах, а порой и в жизни, раскиселивался и впадал в полное младенчество или же, напротив, становился диким и необузданным. Впрочем, как это часто бывает, писал Казин не столько портрет, сколько автопортрет. Таким ему самому хотелось выглядеть в хорошие минуты.

Казин внутренне усмехнулся. Видела бы эта дама Николая Жемчугова теперь — с текущей по «волевому подбородку» слюной, наголо обритого! Но от комментариев он удержался. Портрет друга, столь похожий на его собственный, навел Казина на некоторые опасные размышления. Житейская скука, его одолевающая, была уже такова, что он готов был воспользоваться любым случаем взволновать холодеющую кровь. А не поможет ли этому глупая экзальтация дуры графини?

— Я могу вам это устроить. Если вы говорите всерьез.

Он взглянул на графиню, но та промолчала, спрятав лицо в черную ажурную шаль.

Казин произносил слова очень медленно, на ходу обдумывая план авантюры:

— Николая сторожат родственники. Но я постараюсь вывезти его из заключения и доставлю к себе в дом. Вы не шутили? Вы и вправду готовы?

— Я готова.

Голос графини дрогнул, и она плотнее закуталась в черную ажурную шаль, которая едва ли ее согревала.

— Когда, графиня?

Казин увидел, как из бледной она становится розовой. Она молчала, но это был какой-то нервный спазм, сдавивший горло. Бедная женщина, сколько волнений из-за Жемчугова, которому сейчас так спокойно!

— Завтра!

Ему, как азартному охотнику, уже нетерпелось приступить к охоте. И снова она молчала. Тогда он заговорил сам гипнотически повелительным твердым голосом:

— Завтра в полночь я доставлю Николая к себе. Если все пройдет благополучно, я пошлю с нарочным записку к вам. В час ночи с тем же нарочным — он вас проводит — соблаговолите быть у меня. К этому времени сам я уеду к приятелю — играть в вист. Вас встретит слуга Аркашка. Он будет обо всем уведомлен. То есть, разумеется, не обо всем. Обойдусь без имен и подробностей. К тому же он глуп как пробка. Да, должен вас предупредить. В комнате будет темно — бедняга не выносит никакого света. Прошу вас не зажигать свечей. В девять утра я вернусь. Аркашка вас выпустит, когда вам вздумается. Что скажете?

Графиня молчала, опустив темноволосую голову и обматывая плечи шалью. Сейчас, в сильном волнении, порозовевшая, в черной ажурной шали, стягивающей узкие плечи и высокую грудь, смущенная, как институтка, она была почти хороша. На нее интересно было смотреть, и Казин смотрел.

— Раздумали?

Ему захотелось вдруг, чтобы она рассмеялась и заказала ему свой портрет. А он бы уклонился, уверив ее, что занят. Когда-нибудь в будущем…

Графиня не ответила, рассеянно позвонила в колокольчик и тихим вздрагивающим голосом попросила слугу подать яблочного мусса. Слуга принес на блюде два хрустальных бокала с охлажденным муссом. Казин выпил разом. Графиня глотнула, поперхнулась, вынула кружевной платочек и стала прижимать его к губам. Вероятно, из-за этого и еще из-за волнения ее слова звучали неотчетливо.

— Я вам верю. Сердце мне говорит, что вы меня не выдадите. У вас светлое лицо.

Какое, однако, уморительное зрелище эти романтические дамы. У него светлое лицо! Оно обуглено недовольством, разочарованием, вечной скукой. А ей оно кажется светлым! И уж лучше бы она ему не верила! Впрочем, дело ее. Тут как на охоте. Дело зайца — поверить ли волку. Казину хотелось, чтобы графиня подтвердила свое согласие, и любопытно было взглянуть, как она это сделает, какое у нее будет лицо. Но лица он не увидел. Она отвернулась положить стихи Жемчугова на полку, и он расслышал полушепотом выдохнутое:

— Приду.

Тот же старый слуга, который приносил мусс, вывел Казина на улицу. Лил дождь и казался очень холодным. Вероятно, разговор с графиней разгорячил Казина. На душе было муторно. Действительно, лучше бы не верила! По дороге домой он снова забрел к Андрею Яковлевичу Тюнину.

Тот обрадовался.

— Теперь могу вас угостить прелестнейшим Фраскати. Только что из Италии.

Казин не отказался и, закусывая ломтиком осетрины, спросил Тюнина про графиню Ольстен: что за дама? Он, кажется, будет ее писать.

— Заплатит сполна, ежели вы об этом. А вообще — чудачка, каких мало. Давно за ней слежу — чудачка! Лет семь уже как вдовеет.

— Наверное, бездна романов.

Казин налил себе еще рюмку, хотя вино ему не понравилось.

— Какие романы! Ведет себя точно монашка. А между тем желающих много. Непростая дама! Признаться, больше всего мне по душе ее пухлявость, эти ямочки на щеках, на подбородке…

Они чокнулись и выпили.

— Верно, мужа любила. — Казину хотелось прояснить ситуацию.

— Ха-ха, любила. В последние годы они разъехались. Но она продолжала принимать. Что ни говори — загадочная женщина. И не без обаяния. Поверьте мне. В вине и женщинах я толк знаю.

— Стара.

Казин опрокинул последнюю рюмку слабенького Фраскати и двинулся к себе…

Поздней ночью следующего дня слуга Аркашка, улыбчивый и кудрявый, ввел даму под густой вуалью в квартиру, нанимаемую художником Ростиславом Казиным. Дама отдала слуге верхнюю шелковую накидку и шляпку, повернулась к большому зеркалу на ножках, стоящему в ярко освещенной гостиной, рассеянно коснулась прически. Из волос упал черепаховый гребень, освободив длинные пышные волосы. Дама не подобрала гребня, не поправила прически и с какой-то лихорадочной поспешностью бросилась к слуге, шурша шелками. Улыбчивый Аркашка подумал было, что дама собралась уходить, может быть, что-то забыла у себя дома. Он стоял в нерешительности между двумя дверями: одной — из дома к парадной лестнице и выходу, а другой — в мастерскую, куда велел препроводить даму барин. Он подал ей упавший гребень. Она не взяла. Тогда Аркашка приоткрыл дверь совершенно темной мастерской, и дама, постояв секунду у входа, словно набирая воздух в легкие перед нырянием под воду, скрылась за этой массивной дубовой дверью. Аркашка проворно приложил ухо к двери — но решительно ничего не услышал. Тогда он сладко зевнул и пошел играть в дурачка с дворником Никиткой. Ему не велено было отлучаться надолго и далеко. А отоспаться он мог и днем…

Сам Казин помнил то, что произошло в ту ночь, какими-то отрывистыми вспышками. Он поджидал графиню в мастерской в злобном раздражении. Ему не терпелось унизить ее, причинить боль, отомстить за все свои прежние разочарования в женщинах. Ее экзальтация бесконечно его раздражала, сама идея таким способом спасти безумца казалась нелепой. Ах, вы не довольствуетесь обычным, нормальным мужчиной, с которым хоть раз в жизни встречались и который оказывал вам знаки внимания, быть может, даже любви?! Вам непременно надобен безумец, которого вы в глаза не видели? Но воображаете вы этакого «ручного» комнатного безумца, наподобие вашей домашней собачонки. А что, если это будет грубое, циническое животное?!

Он хотел обойтись с ней, как с девицей из веселого заведения. Но она-то оказалась совсем другой. Она сама рвалась дать, причем больше, чем он просил. Ведь души у таких девиц не просят! На него обрушился такой шквал нежности, безумных ласк, обожания, она была так безропотна и покорна, что его план мести и унижения как-то сам собою провалился. Напротив, его самого подхватило этой волной. Ему вдруг захотелось приласкать и утешить эту дурочку, которую он так беззастенчиво обманул.

Он помнил, как вдруг подхватил ее на руки и стал носить по темной комнате, утешая и убаюкивая, как дитя…

Он помнил, что она рыдала у него на плече.

Он помнил объятие, столь пылкое, что разъединить их, кажется, могла лишь труба Страшного суда, — да едва ли они бы ее услыхали.

Она гладила его курчавые волосы, он тщетно пытался в темноте разглядеть ее лицо, которое наверняка было прекрасным.

Не было произнесено ни слова. Темнота была полной. Аркашка на славу потрудился, занавешивая окна мастерской.

Наконец, с каким-то мучительным усилием она встала, лихорадочно собрала разбросанные по всей мастерской вещи и скрылась в соседней комнате, где горели свечи. Аркашка, явившись на звук колокольчика, вывел ее через черный ход во двор и посадил в карету. Было часа три ночи…

Казин не мог не признать, что испытал потрясение. Такого он не ожидал. Не ожидал не только от нее, но и от себя. Он таким с женщинами никогда не был!

С ужасом он думал, что нужно встать, заняться делами, ехать к заказчикам. Ему хотелось — только к ней. Но он не мог ей открыться! Ее порыв был обращен вовсе не на него. Она спасала безумного Жемчугова. Казина мучила ревность к другу, который заочно вызвал такую страсть. Ему хотелось снова увидеть ее лицо, которое теперь должно было открыться ему совсем по-новому, и он терзался, что не видел его в темноте…

Раздвинув шторы на окнах (было уже утро), он застонал, потому что понял, что все пропало. Каким детским было прежнее нытье! Теперь спасти его могла только графиня. Но зачем ей его спасать? Это были уже не «ахи» и «охи», не романтический бред и экзальтация — это была сама жизнь, которая рушилась, если из нее исчезала эта маленькая пылкая женщина. Вовсе не желая подражать романным персонажам (публика зачитывалась в это время «Онегиным»!), Казин вынужден был повсюду выслеживать графиню Ольстен и, сталкиваясь с нею на балах, стоять с маской равнодушия на лице, наблюдая, как она с кем-то разговаривает, танцует или ест мороженое. Он видел, что она его избегает. Порой даже вздрагивает, встречаясь с ним глазами. Он знал о ней такое, чего не знал и не должен был знать никто. Их отношения лишились простоты. Не то чтобы она о чем-то догадывалась или же боялась его языка. По какой-то странной причине (вероятно, это была обманувшая ее на этот раз интуиция — «дар распознавать людей», как она говорила) графиня ему полностью доверяла. Но вид его вызывал в ней, вероятно, такую бурю чувств, столь сильное смущение и смятение, что она спешила пройти мимо, едва кивнув и улыбаясь принужденно. Ни разу на балу она не подошла к Казину, не заговорила, не пыталась узнать о судьбе несчастного безумца.

Впрочем, до Казина долетели слухи, что графиня упросила сестру Николая Жемчугова впустить ее в комнату брата. Как ей это удалось — было для Казина загадкой. Сестра даже его, ближайшего друга, к брату не пускала, и Казин видел Николая после случившегося лишь однажды, улучив момент, когда сестра была в отъезде, и подкупив слугу. Николай его не узнал и с дикой злобой бросил в него массивным бронзовым подсвечником. К счастью (или к несчастью), не попал. Рассказывали (Тюнин и еще кое-кто из знакомых), что графиня Ольстен, попав к поэту, взглянула на его обезображенное болезнью лицо полного идиота с наголо остриженной головой — и с криком выскочила из комнаты. На пороге она упала без чувств.

Долгое время ее нигде не было видно. Казин тоже болел — у него внезапно открылась чахотка. Он не лечился. К чему? Чтобы не последовать примеру Жемчугова (а соблазн был велик!), он стал писать по памяти портрет графини. Он жил только тогда, когда писал этот портрет и когда вспоминал о встрече с графиней. Воспоминания были жгучие, мучительные, но и настолько упоительные, что он и сейчас не отрекался от своего обмана. Без этой встречи, собственно, и жить не стоило. Он только не мог себе представить, как он снова увидит графиню и что она сделает, его увидав. И все же он напряженно, жадно, всей силою души ждал этой новой встречи, как ждут счастья или избавления.

Зимой он снова стал ездить на рауты в надежде где-нибудь увидеть графиню. Говорили (тот же Тюнин), что она стала потихоньку выезжать. Казин узнавал о ней исподволь, глухо упоминая о портрете, который собирается писать, писал, пишет. (Он путался во временах глагола, как путался во времени, смешивая реальность и сны.)

Ранней весной они случайно встретились на приеме у знаменитого петербургского архитектора — человека прихотливейших вкусов. Тот собирал у себя петербургскую богему, людей, отмеченных художественными талантами, а также наделенных способностью ценить прекрасное. Залы были убраны изысканно. Оркестр играл слаженно и не вызывал иронических улыбок даже у профессионалов (что было редкостью на балах).

Казин издалека увидел графиню. Затянутая в ярко-лиловое платье, красиво причесанная, ладная, она привлекала все взоры. Графиня взглянула на него с противоположного конца огромной залы, и его словно молнией ударило — он на ногах едва устоял. О, наконец-то эта безнадежная дурочка догадалась, с кем она была! Его охватило чувство ужаса и немыслимого счастья. Она знает об обмане, но зато теперь она ни с кем его не путает. Никакой Жемчугов не стоит теперь между ними! Он устремился за дразнящим пятном лилового платья. Бежал из комнаты в комнату сквозь анфиладу. Архитектор сам спроектировал свой дом. План был прихотлив. Дом напоминал лабиринт со множеством лестниц, арок, коридоров. Были тут и потайные двери. Она вбежала в одну из таких дверей, совершенно закрытую проемом лестницы. Графиня была приятельницей архитектора и, вероятно, знала кое-какие секреты его творения. Казин вбежал следом, единым взором окинув стоящую у полукруглого окошка графиню, зеленую лужайку за окном, полоску синего неба с белым облаком. С лужайки доносился лай молодых борзых, радостно носящихся по траве. Бесконечно отрадный, прямо возрожденческий пейзаж…

Наверное, следовало упасть к ногам. Но это ему претило, казалось рисовкой. Он просто встал перед ней и быстро, задыхаясь, проговорил, что виноват, что кается, что просит о новом свидании. Ему казалось, что он мог бы не говорить ни слова, — она все равно бы все поняла, ведь у нее и в самом деле был дар читать мысли и распознавать людей.

Она взглянула на Казина неожиданно кротко. И сказала, что не держит на него зла. В ту ночь она приготовилась к худшему. К гибели. Как прыгнуть в пропасть. И себя ей было совсем не жаль. Но вышло иначе. Наверное, не следует этого говорить, но большего счастья у нее никогда не было. И даже когда она поняла, когда поняла… Словом, ужасно трудно расставаться со своими иллюзиями…

Казин вновь заговорил о свидании. Он сумеет оправдаться. Она все поймет, почувствует. Ведь сумела же она его простить… С ним тоже такого не бывало… То есть он не об обмане, он о другом…

Он совершенно запутался, точно ум его оставил, как Жемчугова.

Графиня была непреклонна — никаких новых свиданий. Все может обернуться обыкновенной пошлостью. Она решила выйти замуж за старого своего друга. Одиночество несносно. Она и Казину советует поскорее жениться. Ей говорили, что он, он… Словом, лучше ему жениться и не губить свой прекрасный талант. Ах, она печется о его таланте? И хочет оградиться от Казина двойным забором своего и его брака? Как это умно! Как тонко! Как аристократично!

Комнатка была на редкость светлой, радостной. И графиня выглядела в ней взволнованной девушкой, институткой. Казин подхватил ее на руки и стал носить от оконца к двери, вглядываясь в ее лицо, поначалу вспыхнувшее от ужаса, но постепенно прояснившееся.

— Мы встретимся там…

Он с трудом разобрал ее шепот.

— Где — там? Скажите — где?

— Там, где встречаются все любившие.

Всю последующую жизнь он вспоминал эту светлую солнечную комнатку с нарядными голубыми обоями, зеленую лужайку за аркой окна, лай резвящихся молодых борзых и графиню, блаженно затихшую у него на руках. Ему хотелось, чтобы в тот миг жизнь его прервалась. Да она, собственно говоря, и прервалась. Графиня открыла глаза, ахнула, проворно соскочила на пол и исчезла за дверью…

Весть о ее замужестве настигла Казина в Италии. Он запил сильнее. Ее портрет он всюду возил с собой.

* * *

Следы портрета графини Ольстен впоследствии затерялись, как затерялось и множество других полотен этого даровитого, но безалаберного художника. В новейшей российской истории искусства его имя упоминается через запятую с именами других выпускников Академии художеств, которые «старались, порой не безуспешно, преодолевать академические штампы», но «задохнулись в гнилой атмосфере испарений позднего классицизма и исчерпанного романтизма».

Андрей Яковлевич Тюнин, навестивший Казина в Италии в последний год его жизни, приобрел несколько его полотен, которые потом оказались в запасниках Русского музея. Это были в основном жанровые сценки.

В архивах Академии художеств хранятся дневниковые записи Тюнина, посвященные этой поездке и встрече с Казиным. Тот жил на какой-то полуразрушенной вилле близ Ареццо. Оброс бородой, был необычайно худ и напоминал бродягу. Тюнину он очень обрадовался и сразу же спросил о графине Ольстен, пробормотав, что никак не может закончить ее портрет. Тюнин еще раз подтвердил свои прежние известия, — она здорова и благополучна, замужем и, возможно, этой зимой приедет с мужем в Италию. Тут Тюнин увидел прикрепленные к стенке мастерской многочисленные карандашные рисунки какой-то женщины, слегка напоминающей Екатерину Ольстен, а может быть, это Тюнину показалось. Рисунки были необычайно живыми, бурными, полными страсти и энергии. Женщина представала то скромной монашкой в темном балахоне, то вакханкой с распущенными волосами и открытой грудью, то совсем юной девушкой, то суровой и зрелой матроной. Рисунки Тюнину настолько понравились, что он вознамерился их купить. Но художник ни за что не хотел их продавать, говоря, что это и не рисунки вовсе, а письма, правда, не отправляемые. Настоящих писем он, к сожалению, писать не умеет. Впоследствии и эти рисунки исчезли с искусствоведческого горизонта.

В конце XX столетия один из портретов кисти Ростислава Казина появился на стене частной питерской фирмы по продаже имущества. На аукционе, где он был приобретен, он значился как «Портрет неизвестной в лиловом». Но, странное дело, люди, вообще мало чувствительные к искусству, все же поняли неуместность этого портрета — женщины с круглым, чуть наивным сияющим лицом, бросающей на зрителя доверчивый взгляд, — среди обстановки фирмы, ее посетителей, беспрерывных звонков, деловых разговоров. Портрет был весь любовь, а тут шла речь о вещах, от любви бесконечно далеких. Портрет сняли. Специалистам известно, что он всплыл на знаменитом лондонском аукционе и был за бешеные деньги, явно превышающие скромный уровень малоизвестного петербургского живописца, закончившего свои дни в Италии, приобретен анонимным коллекционером. С тех пор портрета никто не видел.