Обуреваемый внутренним жаром, Генрих пытался победить его работой. Но на настоящую творческую работу, которой требовал Озорник, не всегда хватало сил — жара и женщины изнурили. И он стал искать халтуру. В какой-то газетке прочитал частное объявление с предложением отреставрировать небольшой холст начала XIX века.

На телефонный звонок откликнулся чуть дребезжащий женский старческий голос, явно обрадованный появлению претендента на реставрацию.

— А как я узнаю, что вы не вор и не мафиози?

— У вас цепочка есть?

— Кто же сейчас без?

— Ну, так я просуну через цепочку билет Союза художников. Он с фотографией.

— А разве его нельзя подделать или купить на рынке?

— Можно. Как любой документ. (А на кой черт ему эта слабенькая халтура?) Видимо, я вам не подойду. Вам нужен человек с рекомендацией.

— Нет, нет. Вы как раз подходите. (Дребезжание в голосе усилилось.) У вас очень интеллигентное произношение. (Резкий квохчущий смех.)

Неужели все в этом городе обезумели? Какая связь между его произношением и работой реставратора? Он все же поехал, хотя это был другой конец города — Теплый Стан. Что-то не давало ему сидеть на месте. Поздним вечером он был у заказчицы. Открыл лысый старикан в белой футболке с надписью на каком-то неизвестном Генриху языке. Может, из Таиланда? Через минуту дверь хлопнула — старикан ушел.

— Пошел прогуляться до метро.

Генрих сразу узнал дребезжащий голос хозяйки. Она въехала в комнату на каталке.

Седые, красиво завитые, синеватые волосы, напоминающие парики на картинах XVIII века. Розовое, лоснящееся, спокойно-горделивое лицо. По виду, лет за шестьдесят. И словно не на каталке, а на троне.

— Сколько вам лет?

Хозяйка попыталась придать своему голосу оттенок светской любезности. Генрих задумался. Этот вопрос всегда заставал его врасплох. Его реальный возраст совершенно не соответствовал его мироощущению. Приходилось все время припоминать год рождения и заново удивляться — неужели?

— Мне за сорок.

— Я бы вам дала гораздо больше. Но все равно я вас старше. (Генрих не стал оспаривать этой очевидности.)

— Вы мне картину покажете?

— Какой нетерпеливый. Покажу. Муж будет гулять еще около часу. У нас тут гулять, собственно, совершенно негде…

Генрих в упор, чуть иронически по обыкновению, взглянул на лоснящееся, старчески-нежное, горделивое лицо хозяйки.

Она резво подъехала к нему ближе.

— Хотите пошепчемся? На ушко.

— Что у вас с ногами?

В голосе Генриха не было ни сочувствия, ни интереса.

— Ах, это… Это уже лет десять-двадцать. Непонятное заболевание. Диагностике не поддается. Но я не могу только ходить, а все остальное у меня в порядке. То есть, как полагается. Полагается у женщины. Подойдите поближе, не бойтесь. Мы ведь с вами почти ровесники. Как вас зовут?

Генрих не стал отвечать на этот вопрос. Не хотел оставлять в чужом доме звуков своего имени. Из странного, откуда-то из древности идущего суеверия. К тому же у дамы мозги явно набекрень.

— Наклонитесь, капитан Немо, я что-то скажу.

Генрих чуть наклонил курчавую темную голову, и она, обхватив его легкими, совершенно бескостными руками за шею, зашептала, что могла бы его любить, пока муж гуляет. А он бы делал вид, что реставрирует картину, или действительно бы реставрировал…

Его бросило в жар. Вспомнились собственные бредовые сны, старая фрейлина с оголенными плечами и грудью, портрет которой он реставрировал (кстати, очень похожий типаж), и старинный роман, который при перечитывании так его захватил.

О, если бы это была та самая женщина, которую герой романа тщетно желал всю жизнь. Он, наверное, и не заметил бы, что она уже старушка. Или, приметив седые пышные локоны и каталку, испытал легкое мужское отвращение, перемешанное с таким острым, безнадежным, нетерпеливым желанием…

Или если это была бы сестра-возлюбленная его испанских снов, странно слившаяся с одной мало знакомой художницей, к которой его так неудержимо тянуло и с которой однажды, однажды…

Зачем она все испортила?! И через много лет он видел бы только ее сияющие светлые глаза и чувствовал легкое прикосновение рук к шее и голове…

Генрих позорно бежал, даже не взглянув на картину родом из XIX века (если она существовала в действительности, а не в воображении старой дамы).

По дороге к метро он встретил по-военному четко вышагивающего мужа хозяйки. Его белая футболка с непонятной надписью выделялась на фоне пивных ларьков и понурых редких деревьев.