В одну из душных ночей за Генрихом зашел его приятель — художник, на летние месяцы приехавший из Израиля («из одного ада в другой», как он шутил). И они зачем-то направились к бывшей жене этого художника, в Израиле переучившегося на зубного техника. Бывшая жена, которая прежде тоже была художницей, теперь подрабатывала продажей польской косметики.

По дороге приятеля истерзали сомнения. Зачем они идут? Он ее не предупредил. Возможно, она уже спит, хотя всегда страдала бессонницей. Да еще истеричка, каких мало. Будет скандал. Он ей полгода не звонил и не писал.

Но Генрих, охваченный лихорадкой работы над своим Озорником, приятеля всячески подначивал. Пусть тот хотя бы окликнет свою бывшую супругу, а остальное Генрих берет на себя.

Приятель был слабак, изнуренный жарой и малоприятными воспоминаниями (вот кому бы не помешали таблетки мудрого доктора, на пути которых стояла отечественная бюрократия). По дороге он не переставая ругал Израиль, Россию, климат в обеих странах, свою профессию (бывшую и теперешнюю), свою бывшую жену. Ругал бы и нынешнюю, если бы успел ею обзавестись.

Генрих нервно вздрагивал от его голоса, чересчур громкого, с приметным чужеродным акцентом и гневно-обличительными интонациями библейского пророка, с той разницей, что обличения касались исключительно ерунды.

У дверей некогда своей квартиры приятель совсем скис, струсил и, позвонив, окликнул свою бывшую жену таким тонким испуганным голосом, что сам Генрих этого голоса не узнал. Но жена узнала и загремела засовами и цепочками.

— Ты, Лев? (Вот уж кому не подходило имя.)

— Угу, Рита.

— Почему же без звонка?

Не отвечая, приятель на цыпочках попятился от дверей и исчез в темноте подъезда.

Генрих остался. Маски и плаща у него не было, зато была темнота, ночная жара, всеобщее помутнение мозгов, на что он и рассчитывал. Чужая бывшая жена наконец справилась с замком и встала на пороге темным крупным силуэтом в чем-то белом. (Вероятно, в ночной рубашке.)

Хотела зажечь свет в прихожей, но Генрих положил руку поверх ее протянутой вверх руки. По-видимому, что-то в его жесте ее смутило. Она взглянула на свою и его руку, на темнеющую, в рефлексах ночной рекламы из дальнего распахнутого окна, фигуру Генриха и прижалась прямо к его пропыленным брюкам и мокрой от пота рубашке. Он так и не понял, сразу ли выяснился его обман, или все же вначале он выступал в роли другого обманщика — бывшего мужа. Во всяком случае, до кровати они не дошли. Упали прямо на пыльный коврик в прихожей. Обоими овладело что-то нечеловеческое, безудержное. Такой свободы и безнаказанности Генрих еще никогда не испытывал. А чужая жена, видимо, испытывала мазохистскую радость от того, что бывший муж оказался еще большим подонком, чем она предполагала.

Или это все-таки он, до неузнаваемости измененный чужой страной и годами разлуки? Они не смотрели друг на друга и не проронили ни слова.

Обманывал он, обманывала она. И общий обман давал радость безнаказанности и подросткового жгучего озорства.

Он чувствовал, что ей не хотелось его разоблачать. Так было легче, спокойней, и время утекало не в бессонной одинокой тревоге, а в озорной приятности, в глубине которой сладко копошились безмерная обида и непереносимое унижение…

Когда он уходил (убегал, ускользал, надвинув карнавальную маску на лицо и запахнув плащ, снятый с плеча бывшего мужа), женщина, смеясь, спросила, нет ли у ее бывшего супруга в Израиле еще какого-нибудь дружка, такого же бойкого и озорного. И потом, сквозь тонкую деревянную дверь (на железную, вероятно, не хватало денег, заработанных продажей косметики), он слышал ее тонкий отчаянно-радостный (отчаянный или радостный?) смех.