Галя, Маша, Нина… По алфавитной книжке — подряд. У Генриха, как почти у любого холостого мужчины в расцвете лет (расцвет этот дотягивал до семидесяти, а порой и восьмидесяти), была масса знакомых женщин. Разведенных, ждущих не слишком торопящихся женихов. Легкомысленных подружек, только-только закончивших элитные школы. Кокетливо-лживых чужих жен и невест. Получив столь исчерпывающую консультацию старого почтенного доктора, Генрих позвонил одной из подружек — не то Гале, не то Нине. Наговорил по телефону кучу пошлостей, чего-то заведомо невыполнимого наобещал. Потом приехал душным вечером, захватив легкого вина, хотя от духоты и без вина голова кружилась. И целуя ее в смеющиеся, пахнущие вином губы, со злобным удивлением думал — «не та». И Надя была «не та», и Маша. Откуда в такую жару у него нашлись на них силы? Вероятно, помогали холодные обтирания.

В это время ему в руки попался затрепанный, едва ли не дореволюционного издания, экземпляр «Севильского озорника» Тирсо де Молины. Генриха посетила идея нарисовать иллюстрации к этой потрясающе современной вещице. Ему захотелось освоить технику рисунков тушью на белых листах. Это могло быть тайным соперничеством с той, которую он хотел забыть. Привлекал и сам Озорник, когда-то, может быть, несколько диковатое порождение фантазии драматурга на фоне чопорного придворного испанского этикета. Теперь же Озорник стал фигурой-расхожей, повсеместной, узнаваемой и совсем родной. Он никого не удивлял. Озорниками были политики, люди искусства, солидные главы государств. И чем больше они озорничали, тем дольше им аплодировали. Генрих узнавал в Озорнике собственные черты, но благодаря этому страстнее, парадоксальнее, напряженнее и смешнее могли бы получиться картинки.

Игра, ставшая смыслом и сутью жизни. Безудержное озорство, перекинувшееся на отношение к женщине. Ничего трагического, сложного, а тем более таинственного. Безумная, животная, упоительная радость сексуального озорства.

Он работал с наслаждением, по ночам, когда не спалось. Рисунки тушью получались живыми, смешными и жгучими. Этой жгучести способствовало то обстоятельство, что в Озорнике узнавался сам Генрих, его характерные жесты, выражение лица, абрис фигуры. И стиль поведения, который рисунки демонстрировали с затейливой изобретательностью. Причем Генрих ничуть не стыдился сходства с персонажем, а как бы радовался освобождению от чего-то, что тяжелее, мучительнее и, возможно, прекраснее озорства. Но куда уж нам…

Несколько рисунков он отнес в одно из частных издательств, где к замыслу отнеслись с большой заинтересованностью. Такого рода издание сулило коммерческий успех.

Генриху стало казаться, что он на пути к излечению. Еще немного — и похолодает не только в природе, но и в его душе, освеженной озорством. Самое же забавное, что с ним и в жизни стали происходить истории, напоминавшие те, которые случались с бесчувственным и утонченным испанским вертопрахом.