Ах, эти дурацкие, дурацкие сны… Он проснулся часов в одиннадцать вечера, весь в испарине. Заснул в одежде — от изнеможения. С распахнутого балкона — ни дуновения. Он вспомнил название какого-то американского телесериала: «Ночная жара». И эта чудовищность — воплотилась в жизнь, и даже, кажется, никого не удивляла. Но ведь и динозавры не удивлялись, что становится все холоднее и холоднее. Просто вымерли — и все дела. Может быть, и человечеству пришла пора?! Куда-то нужно было срочно ехать. Он забыл, куда. Выпил на кухне холодного чая — в состоянии легкого безумия. Ехать нужно, ехать. Одна в Москве. Одна в целом мире. Сестра. Возлюбленная. Или у него жар?

На улице в темноте поймал легковушку. Не такси, но водитель сразу согласился его везти и оказался подрабатывающим извозом аспирантом-филологом. Больше этот «любитель слов» не проронил ни слова, словно это был Харон, перевозящий за пределы реальности.

Генрих и сам понимал, что его поступки безумны. И мысли. Только в душевном жару и в ночную жару, раскалявшую Москву в то безумное лето, можно было решиться на такое. В совершенно темном подъезде он позвонил у двери ее мастерской, найденной с помощью зажженной спички. Она открыла тотчас, словно дежурила у дверей. Даже ничего не спросила, а ведь мог позвонить кто угодно. В полумгле небольшого коридорчика они быстро (или медленно? Время для него остановилось) взглянули друг на друга, и сквозь пелену своего безумия, отчаяния, радости он заметил, что она падает, валится прямо на пол. Он едва успел ее подхватить. Какая легкая, почти невесомая плоть!

В полутьме мастерской с запахом красок и тонких восточных духов — из распахнутых окон и тут ни дуновения — он отыскал диван, заваленный книгами и журналами по искусству. Резким движением, все еще не выпуская ее из рук, свалил всю кучу книг и журналов на ковер, отбросил душное красное покрывало и положил ее на диван, на чистейшую белую простыню, тихо и бережно, как положил бы маленькую дочь. Ничего удивительного. Такие женщины, нежные и легкие, как цветы, и должны падать в обморок в дни космических катастроф. Ночной жары. Нужно принести воды. Воды. А что, если он сам грохнется в обморок? У него жар. Нечем дышать.

Она приоткрыла светлые глаза и судорожно, как ребенок, обхватила его обеими горячими руками за шею.

— Вы ведь не уйдете? Я ждала хоть кого-нибудь! А мне такой подарок!

Но ведь это невозможно. Так не бывает! Ни малейшего сопротивления! А ведь они, в сущности, едва знакомы. Встречались только на людях. И она, такая гордячка, поговорит и убежит. И издалека изредка бросит светлый взгляд. А он отворачивается, словно ему не хочется на нее смотреть. И она замужем. И всегда казалась ужасной недотрогой. А тут так в него вцепилась, что он с трудом освободил от ее рук шею. И прижимаясь к ней, к ее шелковистому халату, который он потом с непонятной злобой расстегивал, жары уже не ощущал. Только прохладу. И как будто это было всегда, с незапамятных времен…

— Не меня, значит, ждали?

Спрашивая, он закрыл ей рот поцелуем, словно боялся любого ответа…

Когда рассвело и в окна чуть-чуть повеяло прохладой, он собрался уходить (словно где-то ему было лучше). Она удерживала, просила остаться еще хоть на немножко.

— Вы ведь мне теперь как брат.

Как брат? Генриха поразило, что она снова, как и в своей графике, интуитивно подхватывает мотивы его испанских снов. На самом деле сестры у него никогда не было, а родители умерли давно. Но взрослому мужчине не годится себя жалеть.

— Кого же вы ждали?

(На «ты» он просто не успел с ней перейти.)

— Не знаю. Обещала прийти подруга. Или кто-нибудь. Я ждала ангела с неба.

— Но я совсем не ангел. И почему вы так во мне уверены? А если я завтра не приду? Не захочу жениться? А что, если я вас вовсе не люблю?

(Самую желанную, неприступную, гордую — и так легко заполучил! Вломился и заполучил.)

Она молчала. Потом села на диван, поправила волосы, запахнулась в красивый легкий халат и стала медленно рассматривать альбом с живописью Гойи.

— Я замужем. Женитьбы можете не бояться. И если вы не придете, придет кто-нибудь другой.

— Подружка?

(Он едва сдерживал злость.)

— Придет друг. У него вчера были срочные дела.

— И вы всех мужчин так горячо встречаете?

— Всех!

— Послушайте, а почему кровь на простыне?

— Ах, это… Не смотрите. Это я палец… Порезала случайно палец и не нашла бинта… А вы уходите. Завтра из Англии приезжает мой муж и увезет меня куда-нибудь. В Австралию. На Таиланд. В Исландию. Ах, как хочется в Исландию. Говорят, там хорошо спится!

А в Севилью? Ты не хотела бы, чтобы я увез тебя в Севилью?

Но этого он не спросил. Был слишком раздражен, уязвлен, раздосадован и одновременно восхищен, разнежен, умилен. И его бил такой озноб и продирал такой жар, что он, не взглянув на нее и не договариваясь о встрече (точно все случившееся было для него мелкой случайностью), помчался вон из ее мастерской.

Никогда он сюда больше не придет!

…Увезет в Севилью, оставит в монастыре, изредка, раз в несколько лет станет навещать, как брат, как опекун, как тайный возлюбленный…