Почему ему так не нравилась ее графика? Это же было ее воплощением, ее сутью! Или он боялся по-настоящему вглядеться? Боялся наваждения, которое уже не оставит?

Была одна серия черной тушью на белых листах, которую он про себя окрестил «испанской». У художницы она шла без названия, точно она увидела сон где-то с середины, не зная ни начала, ни конца!

…Всадник с курчавой шевелюрой, напоминающей куст. Изящная головка змеи, высовывающаяся из травы. Черная вьющаяся лента какой-то речушки в горах. Сочетание восточного ориентализма и простых, наивно-детских линий…

Почему он считал эту графику литературной? Не потому ли, что у него был ключ, были сны, которые открывали смысл, возможно, не внятных даже для самой художницы сюжетов и мотивов?

В своих испанских снах он подъезжал на коне к реке, где стирала мавританка-прислужница. Он был в нарядном камзоле, опоясанный мечом, и вошел в роль знатного странствующего рыцаря. Наглым тоном по-испански он просил убраться прочь мавританку, потому что его конь жаждет напиться чистой воды.

Мавританка, одетая в темную хламиду, с грубыми от стирки руками, удивила его яростным взглядом светлых глаз. Он искал сестру, много лет назад похищенную маврами. Найти было почти невозможно, да и страшновато. Что с ней сталось? В лучшем случае, пребывает наложницей в каком-нибудь гареме, в худшем — юродивая, тронувшаяся умом и все забывшая. (Тут, впрочем, «лучшее» и «худшее» было весьма условным.)

На самом деле он искал невесту, а не сестру. Куда везти невесту, он знал. А вот куда везти нищую, уродливую, безумную сестру, которую он помнил нежной и гибкой, играющей с ним в доме отца?

Родители его умерли с горя, после того, как сестру похитили мавры, напавшие на Севилью. О, если бы ей было не семнадцать и она не была бы так нежна, так ласкова, так грациозна! Возможно, тогда его разумный отец, торговец старинными вещами, сумел бы пережить это горе? И мать, которая умерла даже не из-за потери дочери (сына она любила безумнее), но оказалось, что без мужа она не может жить вообще. Их страстная привязанность друг к другу (дар, через множество поколений унаследованный Генрихом) сыграла с ними злую шутку. Как выжил он, старший брат, дело темное. И сам он об этом времени старался не вспоминать.

Очнувшись, он стал распродавать имущество отца, наполнил старый дом новыми картинами, утварью, коврами, сам что-то малевал на холстах, и кое-кому его портреты и пейзажи нравились. А он жил какой-то призрачной жизнью и думал, думал, почему его собственное существование совершенно бессмысленно для него вне того круга любви, которое излучало его семейство? Почему все ласки мира не заменят ему ласку сестры, любившей нежной ручкой проводить по его мощной шее и курчавой голове?

Он искал не сестру. Искать сестру было все равно, что искать потерянное прошлое, невозвратное блаженство. Он искал невесту, жену, возлюбленную, с которой возможна была какая-то неведомая пока жизнь — новый дом, не похожий на дом отца, ласки, не похожие на ласки сестры…

Женщина в темной мавританской хламиде бросила на камни ручья недостиранную чужую одежду, сердито обернулась, полыхнув голубыми светлыми глазами. И резким гортанным голосом мавританской прислужницы крикнула на чудовищной смеси испанского и еврейского, что она вовсе не мавританка, не мавританка, не мавританка!!! (В этом месте сон обычно обрывался, и потом если продолжался, то словно бы в другой тональности — уже не в серовато-серебристой дымчатой гамме, а в мерцании черного и красного — черные ущелья гор и красный диск заходящего солнца.)

Когда вез ее на коне в Севилью, и они остановились на ночлег в безлюдных горах (а он перед тем на мече поклялся, что будет ей только братом), он не выдержал и прижал ее к себе, дрожащую от ночного холода, со всей неперебродившей силой, а она легким узнаваемым движением коснулась огрубевшими пальцами его шеи и курчавой головы.

Библейский юноша овладел сестрой, но потом почувствовал к ней отвращение. Странно, разве страсть к сестре не разгорается все сильнее, все неутолимее, натыкаясь на то, чем нельзя овладеть?

Боль, нежность, сострадание, бесконечная близость, желание все о ней знать и одновременное желание не знать ничего, все забыть, провалиться в блаженный общий сон. Словно вернуться вместе в материнское лоно…

— Фамарь.

Он назвал ее этим библейским именем, чтобы не вспугнуть того, настоящего.

— Как тебе удалось, моя голубка? Как тебе это удалось?

— Я убегала от людей. Я жила у ручья среди змей, которые меня почему-то не жалили. Здесь паслись кони, а от пастухов я убегала. Я много лет не ела хлеба, а ела только горькие травы на лугу у ручья. Я очень грубая, да? И такая худая — посмотри! Будь мне братом, ведь, кроме брата, я никому не нужна!

— Я буду тебе и братом, и возлюбленным. Хорошо? Тебе все еще холодно?

— Я пылаю.

— Тебе больно?

— Я готова терпеть.

— Ты поняла, кто я?

— Ты ангел, о котором я так долго молила Бога.

— Ты ведь хочешь со мной в Севилью?

— Я бы оставалась с тобой в горах. Я боюсь, что в Севилье ты найдешь другую женщину. Ты забудешь обо мне!

Нельзя забыть о сестре-возлюбленной, о возлюбленной сестре, которая много лет томилась в плену, питалась горькими травами лугов, а оказалась слаще персика и непорочнее голубицы…