Мои коллеги дали Генри Никольскому прозвище “старик”. Он действительно ему соответствует, хотя ведь еще не то, чтобы стар. В глазах что ли дело или в жестах?

И вот он сидит напротив меня с окостеневшими чертами лица, напоминая сейчас ветхий монумент какому-нибудь конкистадору. Руки собраны в замок, глаза застыли под стеклами очков. Внимательно слушает зачитываемую ноту.

А тон документа ему должен не нравиться. Давно здесь не произносили: “политика провокаций и убийств”, по отношению к действиям ГДЮ. Правда и уничтожения поселка со всеми восьмистами жителями не было уже года полтора. Да и Линский Вяз стоял на самой границе. Так что реакция могла быть куда более жесткой. Пожалуй, даже удивительно, что она в таковую не трансформировалась…

Коммунисты потом будут кричать, что власть струсила. Если бы… Тогда просто: слабые люди не сумели принять решения, адекватного ситуации. Трусы и идиоты не помогли нашим братьям — берсам.

А если все было наоборот, и принятое решение и является самым адекватным? Очень трудно смириться с этой мыслью, но ведь так оно и было. Как там у римлян: “Ubi nihil vales ibi nihil velis”* … Все время мы думали, что есть одна большая справедливость — для всех. Она прописана в уставе Совета Объединенных Наций, а значит, действительна в масштабах мира.

Может быть, именно поэтому и волна протестов против действий ГДЮ в Берска Краеве была столь сильна. Как это возможно, чтобы, не получив разрешения СОН, кто-то начал военную операцию?

А дело было просто в том, что никакой общей для всех справедливости никогда не существовало. Дальнейшее бездействие СОН служит тому лучшим подтверждением. Организация кристаллизованной справедливости даже номинально не попыталась противодействовать ГДЮ. Ведь и создали ее страны Защитного Союза. Они же поддерживали Совет, пока считали нужным, а потом у них появилось новое представление о справедливости. Это ведь только в пропагандистских речах лидеров наших левых исключительно им открыт свет в конце туннеля. А в Колумбийских Штатах видят свой свет… и свой туннель.

Вся штука-то как раз в том, что их стратеги считают свои действия единственно верными и справедливыми. А нас, наверняка, воспринимают как мелких интриганов, пытающихся с помощью неприемлемых для нормального государства ходов возродить свое былое влияние…

— Я готов прямо сейчас передать вашу ноту президенту Низнеру, — сказал Никольский, похрустывая костяшками пальцев. — Но хочу заметить, что тон данного документа никак не послужит цели достижения взаимопонимания между нашими государствами.

Он резко поднялся с кресла и, кивнув мне, чеканным шагом направился к двери.

А все-таки интересно, как прореагирует Низнер? Темная лошадка. До покушения на Китона ему удавалось быть самым незаметным из известных мне вице-президентов. Единственное, что знаю, так это его биографию. То есть почти ничего. Он всегда стоял в тени Китона и самостоятельным политиком не выглядел. Даже демократическая партия заявляла, что на будущих выборах главы Бежевого Дома выставит иного кандидата. И ведь, наверное, выставила бы…

Но Китона теперь нет, его пост перешел к вице-президенту. Маленькому лысеющему человеку с короткими руками и детской улыбкой, на вид менее опасному, чем микки-маус. А у меня все равно какое-то нехорошее предчувствие. Может быть, все дело в том, что я с детства боюсь тех, кто неожиданно появляется из тени.

Наверное, самое страшное было в том, что гробам перестали удивляться. Их пока еще пугались, но больше как дурного знака нежели наглядного подтверждения войны. Скоро вообще перестанут обращать внимание и начнут проходить мимо, не оглядываясь…

Войну по-прежнему называют берской, не желая признавать наше самое деятельное в ней участие. А между тем поток желающих отправиться на помощь братскому народу уже пару месяцев как стал иссякать. Говорят, теперь в Берска Краеву посылают даже регулярные части… Всякое конечно может быть. Да взять того же Андрея. Служить оставалось всего шесть месяцев, да и раньше никто за ним не замечал рвения с оружием в руках оберегать соседние скифские народы. И все же он там оказался. По своей воле или по приказу, не знаю. Как-то даже смешно, какая у него могла быть своя воля?

Две недели мать дозванивалась до Братгородской горячей линии…и дозвонилась на свою голову.

Потом рассказывали, что военный поезд, шедший к берсам, накрыли почти на самой границе — то есть с месяц назад. Выжили человек тридцать. Да и то в таком виде, что многие позже об этом очень сожалели.

Андрея запаковали в цинковый ящик и почему-то отправили в Сорочинск. А оттуда собирались пересылать вообще куда-то на Север… Тут вот мать и дозвонилась…

До Сорочинска добрались уже назавтра. Опоздали бы на день, и гроб точно ушел бы. Так что нам повезло.

Сопровождал груз раненый сержантик — тоже из тех, кто в Берска Краеву отправлялся, да не доехал. Руку ему осколком задело. Он-то нам и помог Андрея забрать, а то и не знаю, сколько бы провозились…

— Нет, — говорил он мне, когда мы закуривали. — Нечего сейчас в армии делать.

— А раньше, — говорю, — было что ли?

— Раньше-то, — отвечает, — конечно.

Городок у нас маленький, все всех знают, и, когда хоронили брата, на улице Металлургов не было свободного места.

Кладбище, где нам участок дали, уже давно звали “солдатским”. Его ведь недавно кладбищем сделали — ну и как-то это с началом войны совпало. Так и получилось, что на наш десятитысячный городок здесь уже четверо лежат из тех, кто “с честью выполнил свой долг перед родиной”. Многовато…

Ну а в тот день кто только не выступал. Мэр чего-то говорил, из горсовета мужик, ну и батюшка наш — куда теперь без попа.

Долго что-то не по-скифски зудел, а потом обратился к собравшимся.

— Братья, — говорит, — и сестры. Сегодня мы предаем земле героя, до срока ушедшего ко Всевышнему. Но ушел он с благой целью — спасая отечество от рабатского заговора.

Потом еще в том же духе, про ислам, жадно простирающий руки к нашим границам, сионистов, которые этому способствуют и воинов христовых, им противостоящих.

— Цель, — говорит, — святая, и мы за ценой не постоим.

Да, думаю, ты-то, козел, конечно, не постоишь…

А мне повестка пришла всего через две недели. Вот, думаю, сволочи.

Нет, я сразу решил, что никуда не пойду. Пусть хоть что делают, хоть прямо в военкомате расстреливают…по законам военного времени.

В таком настроении и пришел к этой корявой дуре — военному психологу. Сидит старая дева доска доской и неприязненно на меня из-за толстых стекол очков зыркает.

— Есть какие-нибудь жалобы? — гундосо осведомляется.

— Есть, — говорю.

Тут она улыбается всеми своими пятнадцатью целыми зубами и ласково так мне:

— И на что жалуетесь?

— На вас, — говорю. — Просто терпеть вас не могу. Иногда так накатывает, что кажется взял бы автомат и перестрелял через одного.

Она вдруг оживилась, старая перечница, как будто я ей детективный роман читаю, и уже близко к развязке.

— Кого это нас? — а сама что-то на листочке чирикает.

Подмигнул ей и отвечаю:

— Вас — это офицеров, генералов, да ту шалупонь, что вокруг них отирается…

— Типа меня?

— Да, типа.

А она опять крокодильски улыбается и спрашивает:

— Ну а я-то чем не угодила?

— Вы-то и такие же, — говорю, — отправили брата поле вместо перегноя удобрять.

Тут дверь хлопнула — прапор заходит. И почему те козлы, что разносят дела по медкабинетам, всегда на одно лицо? Упитанные розовощекие и наглые кретины с ехидной улыбочкой?

— Вот, — радостно сообщает психдоска, — не хочет служить.

— Ну, — в масть ей улыбается свиная туша, — дело-то обычное.

После такого можно было разве что расхохотаться. Это я и сделал.

А прапор стоит себе и знай ухмыляется — все ему до фонаря, а может, привык уже.

— Пошли, — кивает на дверь, — к полковнику.

Да хоть к министру обороны, мне-то что.

Заходим. В черном мягком кресле плавает седой, но еще даже не очень старый мужик. Орел в навороченных погонах.

— Полюбуйтесь, Альберт Михайлович, — говорит прапор, — служить гаденыш не хочет.

Тот бровью недоуменно повел и смотрит на меня по-отечески.

— Отчего же, — спрашивает, — не хочешь?

— Оттого, — говорю я, — что Андрею тоже постоянно твердили: долг, честь, братские народы. И он поверил этой вашей байде. И вы же его под пулю подвели… Так что я не верю. Ни для страны, ни тем более для вас, я ничего делать не желаю. Вы-то все что для меня сделали?

Полковник сощурился.

— А ну, повтори, — требует, — сопляк!

Покраснел как перезрелый помидор. Нервы видать ни к черту, или не привык, чтобы с ним так разговаривали… Только и я не люблю помидоры.

— А ты бы, — заявляю ему, — вообще бы молчал. Ты мочи за всю жизнь меньше отлил, чем крови за последний год.

Вот тут мне прапор и вмазал. Прилетело в висок с такой силой, что думал, прямо там коньки отброшу. Да еще упал неудачно — затылком угол стола поймал. Сотрясение, короче, средней тяжести.

Очнулся в больнице. Темно, тошнит и такое впечатление, будто кто-то из меня мозги высасывает. Причем, мерзко так, с причмокиванием. С минуту терпел, а потом как заору. И опять отрубился.

Потом уже полегче было. Больница неплохая, ребята в палате нормальные…

Через три недели выписался. Дело с прапором к тому времени замяли. Только в армию я все равно не попал. Потом в карточке своей вычитал: “Синдром Граковского”. Представления не имею, что это такое. Да и какая теперь собственно разница? Главное, они теперь знают, что я им ничего не должен: ни полковникам, ни психиатрам, ни толстым прапорщикам, ни самому президенту.

Не должен. И это не может не радовать.

Квартал на самом юге города. Говорят, Бандайя — одно из лучших мест отдыха на материке. Особенно если ты не любишь прямые солнечные лучи, теперь они, к тому же, вышли из моды. В Бандайе всегда сухо, тепло, но не жарко. Дожди редки и обычно идут уже поздней осенью.

Отовсюду сюда приезжают большие шишки. Банкиры и военные Колумбии, какие-нибудь состоятельные господа из Манна, а уж инглийские премьеры отдыхают здесь с сороковых годов. Так что и Блер где-то неподалеку.

Дорога выложена треугольными брусочками. Небось еще лет пятьдесят назад клали. Очень уж благородно-аристократический вид. Впрочем, как и у всего здесь.

Мимо неспешно фланирует открытый “Мустанг”. Какие-то люди в пестрых рубашках и зеркальных очках смеются и болтают. Скорее всего, о разных безобидных пустяках. И то дело — они же на отдыхе. Скоты…

А вот, похоже, и нынешняя резиденция Блера. Да, если верить плану и собственным ощущениям, это она. Только вот ограда все же высоковата. Как бы через нее перелезть?

Тип в джинсе видимо охранник. Иначе чего бы ему так пялиться. Значит, надо действовать быстро. Очень быстро. Просто молнией. Но ограда слишком высокая. Вдруг не удастся перебраться? Ладно, была — не была.

Одет он был явно не по погоде. Какой-то нелепый плащ, и это в двадцать девять-то выше нуля? Черные очки — тоже уже давно никто не носит. Да и вообще, нервный он какой-то. А сюда ведь отдыхать приезжают. Значит, точно что-то нечисто.

Пилен направился в сторону странноватого незнакомца, одной рукой расстегивая кобуру, а другой подзывая того к себе. Но тип в плаще резко прыгнул на ограду и попытался полезть по ней вверх. Пилен побежал, лихорадочно соображая, нужно ли стрелять или все-таки попробовать взять этого идиота живым.

Незнакомец, так и не сумев подняться по решетке хоть на сколько-нибудь ощутимую высоту, бросил бесплодные попытки и, выхватив из-под плаща серебристый сверток, метнул его на территорию резиденции премьера.

Пилен выстрелил. Странный тип согнулся и, покачнувшись, осел на ровно подстриженную газонную траву. Его сверток, так и не перелетев на другую сторону, зацепился за ограду, покачиваясь под несильными дуновениями теплого западного ветра.

— Активист “Листка мира”, — сказал Кона, читая распечатку. Лицо его скривилось. — Терпеть не могу “зеленых” ублюдков. Лучше ловить берских террористов, чем иметь дело с этими полоумными. Чего ему там надо было?

— Протестовал против открытия нового мусоросжигающего завода. — Шон отхлебнул кофе, и бурая капля упала на рубашку. — Мать твою, — сказал Шон, пытаясь ее оттереть и вместо этого еще больше размазывая. — Нет, ведь первый раз надел.

Кона продолжал изучать досье на “зеленого” террориста.

— 38 лет, холост, врач по образованию.

Шон присвистнул.

— Врач? И чего это ему как нормальному человеку не жилось?

Кона покрутил пальцем у виска.

— А еще, — сообщил он, — этот тип ездил в Берска Краеву на место аварии химкомбината. Ну ты помнишь, еще по ящику шумели о том, что на нем бактериологическое оружие производили?

— Да, было что-то такое.

— Ну вот. А он поехал помогать выжившим в ближайших районах.

— Совсем псих.

— Так я о том и говорю.

— Ну и что это такое было? — раздраженно поинтересовался Блер.

Капитан Мартино опять монотонно забубнил. Что-то о психопатах, которых хватает, охране, которая все же не зря ест свой кусок хлеба, и невозможности повторения подобных инцидентов в будущем.

Блер вздохнул и посмотрел на Мартино испепеляющим взглядом. Капитан замолк, но вопреки ожиданиям не испепелился.

— Идите, Мартино, — отворачиваясь, сказал Блер. — И поставьте еще кого-нибудь. А то в следующий раз более удачливый метатель свертков…

Он повернулся и пошел к бассейну. Вода сегодня была бесподобна…

Вволю накупавшись, Уильям забрался в шезлонг и, прихлебывая охлажденное пиво, свистнул Вилю — своему ирландскому сеттеру.

Столицей Глобального Защитного Союза по праву считался маннский Курцдам. Именно здесь, в бывшей кайзеровской резиденции Гролинн, заседал координационный совет военного блока, здесь же обычно проходили встречи глав государств ГДЮ.

Громадный серый замок с голубыми флагами на шпилях даже издали создавал впечатление крепости, изготовившейся для отражения штурма, и наполненный водой ров был тому живейшим подтверждением. Недобрый взгляд узких бойниц и маленьких окошечек, забранных узорчатыми решетками, как и спокойная холодность старой каменной кладки стен, лишь поддерживали это впечатление. Уже четыре века замок Гролинн символизировал ставшее уже обыденным для маннцев состояние войны.