– Спасибо за совет, Афродита, думаю, я так и сделаю…
Местный дьявол жил в огромном сером шатре, разбитом прямо посреди площади Светлого Будущего. Место в прошлом оживленное, людное, а сейчас несколько подзабытое. Говорят, заросла народная тропа… А может, и привирают.
При входе в шатер висело объявление. “Добро обязательно победит зло. Поставит на колени… и зверски убьет”. Я, собственно говоря, и не сомневался…
Внутри собирался в клубки слежавшийся полумрак. Его можно было зачерпнуть ладонью и сжать в кулаке. А можно было просто плыть, загребая сумрак руками. Например, дьявол так и делал. Он выплыл мне навстречу со стороны россыпи светлых точек, мерцавших в глубине шатра. В знак приветствия кивнул.
Выглядел местный дух зла в русле традиций. Ростом метра в два, длинные черные ногти, витые рога, уходящие под потолок. В пасти пластмассовые клыки, на лице профессионально наложенный грим, одет в стильную, по всей видимости, фиолетовую сутану. Похож на Мэрилина Мэнсона.
– Рад приветствовать, – сказал я.
Дьявол оскалился в улыбке и приглашающе повел рукой в глубь шатра.
Мы сделали несколько шагов, прорезая сумрачный кисель, и оказались в отгороженной темными матовыми панелями комнате. Забавно, но по моим ощущениям, мир не сдвинулся ни на сантиметр… Стол, два стула с высокими спинками, несколько свечей. На одной из панелей в деревянной рамке висит портрет Элвиса Пресли. Может, здесь и магнитофон имеется?
Хозяин жестом предложил садиться, и я уронил себя на ближайший стул.
– Так ты и есть Дьявол? – спросил я больше для проформы.
– Зеленый Дьявол, – поправил Мэрилин Мэнсон.
– Не сказал бы, что очень похож.
Дьявол задумчиво пожевал губами, кивнул.
– Пока не нашел хорошего стилиста, – сказал он, – так что какой уж есть...
– Поискал бы сначала...
Он помотал головой, отчего рога под потолком закачались и стали похожи на гигантских извивающихся пиявок.
– Надо же с чего-то начинать, – сказал Дьявол.
– Вообще-то надо.
Помолчали.
– Над чем сейчас работаешь? – спросил я. – Подготавливаешь девальвацию душ? Тренируешь штурмовые отряды сатанистов?
– Не-а. Честно говоря, борюсь с патриотами.
Секунд десять я состыковывал его слова с картинками в своей голове. Состыковал. Получилось очень смешно.
– Зачем? – спросил я, изобразив на лице недоверчивую улыбку. Кто знает, может, он надо мной издевается.
Мэрилин Мэнсон не ответил. Он встал со своего сидения, которое вдруг оказалось тремя связанными пионерскими барабанами, и поковылял в дальний темный угол шатра. Я давно заметил, что в каком бы архитектурном стиле не было выполнено здание, какие бы обводы не придавались комнатам, в них обязательно заведутся дальние темные углы. А если их хорошо не мыть с мылом, могут завестись и ленинские.
Дьявол открыл огромный обклеенный газетами сундук и вытащил оттуда стопку бумажных листов.
– Читать умеешь? – спросил он, повернув в мою сторону рогатую башку.
– Если это нужно…
Мэрилин Мэнсон засмеялся.
– Это, – сказал он, – нужно.
Выяснилось, что в сундуке Дьявол хранил листовки. Все они были новенькие, яркие, отпечатанные на мелованной бумаге. С броскими заголовками, типа “Ленин и газонокосилка”.
Я проверил, ни про Ленина, ни про газонокосилку в листовке не было ни слова…
– Слушай, а что за праздник такой, 9 йама?
– День победы над шумеро-аккадскими захватчиками. Между прочим, хороший праздник. Колесницы боевые ездят, слоны ходят, легионеры чьи-то знамена жгут....
– Понятно, – сказал я, – действительно, ничего себе.
Листовка, поздравлявшая с 9 йамом, начиналась словами: “Шумерский народ, трагический финал которого все мы сегодня празднуем...”
– Забавно, ты не знаешь, они специально кого-нибудь нанимали слова составлять?
– Это ты с иронией спрашиваешь?
– Нет. С особым цинизмом.
Я проглядел еще несколько листков, поймал фразу: “Разлагающее влияние безыдейности, понижения культурного уровня и неконтролируемого секса...”, после этого отложил пачку.
– Я так и не понял, зачем ты с ними борешься. По-моему, они неплохо и сами с этим справляются.
– Это тебе так кажется, – сказал Дьявол, – а бумажки, между тем, в Вавилоне напечатаны.
– А раньше их где зачинали?
– Раньше они их сбрасывали с аэропланов.
– У них есть аэропланы?
– У них даже бронепоезд есть. Взяли у городских властей в аренду.
Я помассировал виски и на несколько секунд закрыл глаза. Почему-то немедленно привиделся виноград. А я, кстати, очень его не люблю... Когда я снова вернул себе мир, Дьявол что-то пил из большого хрустального бокала с обломанной ножкой.
– Кровь? – спросил я и тут же смутился бестактности вопроса. Дьявол, впрочем, не обратил на это внимания.
– Да черт его знает, – сказал он, поглядев бокал на просвет, – местные привозят, а я составом не интересуюсь.
– Может, и не надо?
– Может.
Интересно, вдруг подумалось мне, сижу, разговариваю с дьяволом. Не может же быть, чтобы где-нибудь в соседнем доме не спряталась святая инквизиция, которая пишет себе, пишет...
– Еще как пишет, – подтвердил Дьявол, – второй двенадцатитомник переиздают. Называется “Есть такая профессия: Родину ощущать”.
– Выпьем, – предложил я.
– А то.
Он достал второй, лишенный подставки бокал, булькнул туда что-то из белесой канистрочки, протянул.
– За что пьем?
Дьявол на секунду задумался.
– Ты знаешь, – сказал он, – сейчас как никогда должен быть популярен один тост, который частенько произносили в последние дни Помпеи. Звучит он так: “Зато наши внуки будут жить хорошо...”
Мы оба захохотали.
– Смотрю, весело было в Помпее.
– В последние дни, – согласился Дьявол, – и вправду не хило.
– В следующий раз обязательно позовите меня.
– В следующий раз – непременно позовем.
Бокал оказался очень неудобным. Пока в нем хоть что-то оставалось, положить его на стол было невозможно. Для того же, чтобы постоянно держать в руке, он был слишком тяжел.
– Слушай, – сказал я, рассматривая картинки на его внешней стороне – сцены шумеро-вавилонской войны, надо полагать. – А зачем тебе эти, с позволения сказать, емкости?
– Местный обычай.
– У местных есть обычай отрывать бокалам ножки на счастье?
Дьявол скривил губы в улыбке.
– Нет, все гораздо красивее.
Он одним глотком прикончил содержимое своего кубка и, перевернув его, поставил на стол.
– Что-нибудь напоминает?
– Напоминает, но ты знаешь, я не сторонник фрейдизма.
Дьявол опять состроил веселый оскал. Его пластиковые клыки давно пора бы списать на пенсию.
– Это башня, – сказал он.
– Башня?
– Ну да, башня. Ты же ее видел на площади Наркотической Независимости.
– Это угол Девяти Заповедей и Испанской Грусти?
– Ага. А стекляшка – ее копия.
Я еще раз внимательно посмотрел на бокал.
– Все-таки не понимаю, почему бы не сделать ей подставку.
– Тогда получится, что шпиль упирается в небо.
– И что?
– И то. Статья 124 ИК, оскорбление религиозных чувств граждан (надругательство и глумление над святынями, а также прочие противоправные действия).
– Но настоящая башня продолжает строиться.
– Продолжает. Но это уже гражданский кодекс, там такой статьи нет...
– Налей еще, – сказал я.
– Давай.
Если здесь есть время, то оно ходит по Вавилону своими путями. Ночь давно должна была кончиться, уступив место петухам, завтраку и началу рабочего дня. Но она этого не сделала, более того, она не сделала ничего.
Ночь так и не началась.
Дьявол включил телевизор, и мы стали смотреть закат солнца. Закат, во время которого ничего не происходило. Солнце висело в одной точке, как прибитое, остановившиеся тучи слегка подергивались, но позы не меняли. И только звезды изредка начинали нетерпеливо посверкивать сквозь собравшееся в складки небо.
– Все хочу тебя спросить, – сказал я, открывая бутылку “Заповеданного” пива. – А чего ты меня видеть-то хотел?
– Просто поболтать... с нормальным человеком.
– Это я-то нормальный человек?
– Прости, дурацкая фраза. Стоило сказать, с коллегой...
Дьявол вылил в себя бутылку пива и задумался. Я снова взглянул в телевизор и решил, что мне пора.
– Пойду, – сказал я.
Дьявол кивнул. По-моему, своим мыслям.
– Ты по городу пройдись, – сказал он. – Библиотеки там, кинотеатры – стерео… набережная у нас красивая.
– Здесь же нет рек.
– А может, и не набережная, – не стал спорить Дьявол, – но все равно красивая. Ты сходи, не пожалеешь.
– Схожу, – кивнул я.
Уже в самых дверях вспомнил, что хотел задать еще один вопрос.
– Слушай, – сказал я вышедшему меня провожать Дьяволу, – а почему ты Зеленый, а? Ни черный, ни красный, ни синий, а именно зеленый?
– Да ну, – махнул лапой Дьявол, – черный – это как-то пошло.
– А синий?
– Синий отдает голубизной, а насчет красных ты в курсе: красные дьяволята, то-се...
– Ну да, с красными-то ты борешься...
– Конечно, борюсь, – фыркнул Дьявол, – а то они придут к власти, и кто-нибудь обязательно скажет, что это дело рук Дьявола.
– Ладно, – сказал я, – извини за компанию.
Тоже интерлюдия.
– А что с этим?
– Херувиил, мы теперь будем отвлекаться по каждому поводу?
– Все же интересно.
– Сейчас спрошу… говорят, убит при попытке покончить с собой.
Есть такой анекдот. Является как-то инквизитору казненный им праведник. Так и так, говорит, не знаете вы ни удержу, ни разбору, посылаете на костер всех подряд – на небесах вами недовольны. Ну, знаешь ли, отвечает инквизитор, легко вам там судить. А мы люди простые, конечно, и ошибаемся иногда. Ты уж передай, чтобы невиновных как-нибудь особо помечали, крестики, что ли, ставили… Ладно, говорит тот, передам... С тех пор на могилах праведников стали ставить кресты... Не смешно, зато про инквизицию…
Был у меня, кстати, один знакомый из больших любителей аутодафе – так он говорил: жги всех подряд, а Господь разберется... Идейный парень…
А вот лично у меня всего два привода в инквизицию. Один – за оскорбление церковных работников при исполнении, второй – за атеизм в неположенном месте. Статьи можно было совместить, но инквизиторы решили, что будет смешнее, если меня осудят два раза. Согласен, вышло смешнее…
Помню, когда мне зачитывали приговор, я спросил старшего уполномоченного:
– Скажите, возможно святой отец, а вы не думаете, что может пострадать истина?
– Я делаю это не в интересах истины, – сказал он, – я делаю это в интересах правды…
Инквизитор Града Пресвятого Вавилония – Кардинал Оахим был совсем другого склада. Высокий, худой, резкий в движениях он напоминал неупомянутого в Библии ветхозаветного пророка. Слегка раскосые, полные мировой скорби глаза, смотрели строго и обличающе.
– Иисус, – говорил он, – изобрел гуманизм, а потом гуманисты дошли до того, что Библия негуманна. Это говорит о том, что идеи должны быть под постоянной защитой. И если теперь их готова защитить революция, то мы готовы поддержать и революцию. В конце концов, революция – это движение жизни.
Мы сидели в огромных, явно оставшихся еще от Гильгамеша креслах и попивали черный чай из глиняных кружек. На подносе лежали дольки лимона, которые Кардинал подцеплял тонкими пальцами и окунал в тарелочку с сахаром.
Вокруг горели свечи, и это было особенно забавно, поскольку раньше храм был торговым центром, и явно привык освещаться сотнями лампочек… Я пытался не потерять нить рассуждений Кардинала. Инквизитор же читал лекции по прикладной духовности и иногда ради разнообразия позволял себе со мной спорить…
– А если человек испытывает к такой жизни патологическую нелюбовь? – спросил я.
Кардинал вздохнул.
– Мы такого человека понимаем. Жизнь, кажется, дала ему для этого определенный повод. Своей хаотической разбросанностью, что ли… Чаще всего интеллектуальная жизнь, она и в самом деле почти вся порченая. Мы все у себя на подозрении…
– Хотелось бы верить, что только у себя.
Кардинал мою реплику не воспринял.
– У меня такое ощущение, – продолжал он, – что мы все живем в эмиграции… По крайней мере, люди благородные…
– Вы правы: подготовка к эмиграции важнейшая задача уборочной страды. Еще немного, еще чуть-чуть и мы вплотную подойдем к эмиграции благородных людей…
Кардинал посмотрел на меня заинтересованно.
– Вы действительно диссидент? – спросил он, слегка причмокнув.
– Действительно.
– Восхитительно! Небось, наследственное?
– Да нет, осложнения после выборов.
– Бывает-бывает, – покивал он. – Лечитесь?
– Завязал.
Кардинал бросил на меня взгляд художника-портретиста, кажется, оценивая каждую черточку. Пожал руку.
– Вызывает уважение, – сказал он. – Может, партию в Джордано Бруно?
И он приглашающе повел рукой в сторону.
– Давайте. Только правил я не знаю.
– Да правила как раз очень простые. Вы рассказываете заведомо еретические истории, а мы придумываем соответствующую такому преступлению кару.
– И кто победит?
– А вы думаете, кто-нибудь непременно должен победить?
Я усмехнулся.
– Резонно. Но, может, лучше сыграем в Галилея?
– В Галилея неинтересно.
В стене за спиной Кардинала открылась дверца, и в зал вошел дьявол.
На Зеленого не похож. Глаза круглые, желтые и будто бы треснувшие под давлением зрачка. Средней длины рога загнуты вниз. Поверх монашеской сутаны алый галстук.
– Арбитр не нужен? – поинтересовался он хрипловатым баском.
Кардинал махнул рукой в сторону металлического стула с высокой спинкой.
– Только не мешай, – предупредил он.
Дьявол едва заметно улыбнулся.
– До вас тут был один забавный писатель, – принялся рассказывать Кардинал, – так все утверждал, будто от христиан спрятали какие-то сакральные тексты. Самое интересное, говорил, умыкнули попы и капиталисты.