– И про от каждого по способностям говорил?
– Нет. Только требовал, чтобы ему дали взглянуть на Священное Читание. Раз уж есть Священное Писание, кричал, значит, есть и Священное Читание.
– Вообще-то логично… Кстати, что это он у вас кричал?
– Врачебная тайна.
Дьявол повернул зрачки своих расколотых глаз в сторону Кардинала, открыл пасть и, выдержав театральную паузу, утробно захохотал.
– Дело врачей-убийц, – пробулькал он.
Кардинал посмотрел на него неодобрительно.
– Молчал бы, пока над тобой экзорцизм не прочитали.
Дьявол махнул лапой.
– Ты еще соври, что умеешь читать.
– А тут и уметь не надо.
– Красный ублюдок, – с расстановкой сказал Дьявол.
– Белогвардейская контра, – парировал Кардинал.
Дьявол улыбнулся. Он поднялся со стула, поставил коготь на крышку стола и поковылял в дальний угол.
– Всю полировку… – с грустью констатировал Кардинал.
– Будешь спать, – Дьявол исчез из вида и теперь вещал откуда-то с потолка, – я на тебя плюну.
Мне стало немного жаль инквизитора. Если Дьявол и впрямь решит привести эту угрозу в исполнение, Кардинал просто утонет.
– Что ж вы не изгоните своего визави? – спросил я.
Инквизитор пожал плечами.
– Да привыкли уже как-то… К тому же молодых надо на чем-то учить. Или вы думаете, у нас неограниченное количество наглядных пособий?
– Дьявол-искуситель обыкновенный?
– Что-то вроде.
– Просветитель хренов, – фыркнул Дьявол. – Ты лучше расскажи, как книги жжешь…
Настенные свечи одна за другой гасли. Темнота выползла из огромных деформированных теней и теперь насыщалась пустотой комнаты.
– Может, включим верхний свет, – предложил я.
Кардинал поморщился.
– Не люблю электричество. Есть в нем какая-то насмешка.
– Над чем?
– Над идиотизмом, – сказал Дьявол.
Кардинал покачал головой.
– Пойдемте лучше в другой зал, – сказал он мне, – все равно он теперь вошел в роль хоккейного комментатора и не даст нам сыграть.
– Пойдемте, – согласился я.
В соседнем зале стоял запах смолы и дыма. Несколько небольших костров горели в центре и по углам, не то находясь в должности опального электричества, не то выполняя еще и обрядовую функцию.
– А вот здесь мы сжигаем книги, – сказал Кардинал.
– Можно узнать, зачем?
Инквизитор улыбнулся.
– Милый мой, вы позволяете себе такие вопросы, поскольку, как сейчас говорят, не в теме... – он помолчал. – В наше нелегкое время, когда… ну, вы в курсе… В общем, следует немедленно уничтожить источники, иначе их непременно экранизируют.
– Не любите кино и телевидение?
Кардинал пожевал губами.
– Опасаюсь, – признал он. – Я тут беседовал с передовыми народными учеными, и они доказали мне, что сама по себе идея телевидения утопична. Оно не может существовать, а если бы даже и существовало, то приводило бы к тяжелым психозам. Ведь получается, что оно бы могло показывать все… Даже распространять ересь.
– Это точно, – согласился я.
Между костров ходили два огромных монаха с нецензурными выражениями лиц. Из больших холщовых мешков они подсыпали в огонь книги, кажется, слегка при этом пританцовывая.
– И что, в основном, сжигаете?
– Сартра, Камю… Они, знаете ли, принижают значение человека. Дескать, слаб, жалок, беспомощен…
– По-моему, подобное я где-то уже читал. Может, в Библии?
Кардинал улыбнулся.
– Вы за это еще ответите, – беззлобно заметил он. – Раз не доверяете мне, поговорите с кем-нибудь из ордена.
Я обернулся к ближайшему монаху. Детина, словно бы только этого и дожидаясь, бросил таскать книги и поспешил к нам.
– Зачем? – спросил я.
– Я человек, – ответил монах голосом крупного мамонта, – и хочу звучать гордо.
– Такие люди нужны партии, – согласился я. – Ваше преосвященство, если вы не возражаете, я хотел бы немного пройтись. Вы позволите?
Кардинал развел руками.
– Какие вопросы? Конечно-конечно.
Я обошел костер кругом. Метерлинк соседствовал с Сологубом, “Алиса в стране чудес” с “Капиталом” Маркса.
– Опасный бред, – пояснил мне второй монах и стал ворошить костер пикой.
– Как же вы будете учить ваших революционеров? – крикнул я Кардиналу через разделяющие нас языки пламени.
– Они чистые души, – ответил инквизитор, – они, слава богу, не умеют читать.
Он закрыл глаза и улыбнулся.
– Тогда другое дело, – сказал я.
Из храма мы вышли вместе.
– Хочу предупредить, – понизив голос, сообщил Кардинал. – Вам не рекомендовано подниматься на Башню.
Он настолько прочувствовано это сказал, что даже кивнул, словно бы сам с собой соглашаясь.
– Можно узнать, почему?
Кардинал вздохнул.
– Вас не очень поддержат там, меня не совсем поймут здесь… – он выдержал паузу. – Поймите, это никому не нужно.
– А если это нужно мне?
Кардинал снова вздохнул.
– Вы ведь взрослый человек, – укорил он меня. – Столько прошли, а все не от того отталкиваетесь. Метафизика все у вас какая-то. А попробовали бы один раз заглянуть в соседскую старушку, тетю Нюру какую-нибудь…
– Спасибо, не надо.
– Вот видите… Так о чем я?
– Заглядывали в тетю Нюру.
– Да. Так вот попробовали бы один раз, и сразу бы поняли, в чем разница между отвлеченным существованием и подлинно жизнью…
Кардинал остановился на перекрестке и грустно посмотрел налево.
– Пойду забирать почту, – сказал он. – Столько работы…
– Если не секрет, кто вам пишет?
– Да кому ж писать-то? Прихожане. Письма шлют, бандероли заказные…
– Удивительно. Мне показалось, что, оберегая общественную нравственность, вы полностью отучили их читать.
– Но писать-то им это не мешает.
Я признал правоту Кардинала.
– Наверное, есть и свои мастера эпистолярного жанра?
– Вы правы, есть дивные образчики.
– И о чем же, если не секрет, их послания?
Кардинал на секунду задумался.
– К нам приходит много благодарственных писем, – сказал он.
Раскрошившиеся ступени залатаны цементом. Узкие и совсем не старые. Скорее, новые. Как новое небо за решетками окон-бойниц.
Не поддаются счету. Не считаются, потому что не считается…
Обнуление. И я даже догадываюсь… догадываюсь…
Я?
Предел, и надо идти за…
Дальше некуда. Дальше ненужно. Дальше только мы… но нас уже нет.
Снова нет…
Она ушла, а я зачем-то остался. Я все спрашивал себя, зачем же, зачем, но оставался, оставался, оставался…
Все сломалось. Вы что-нибудь слышали про надежды? Я тоже слышал.
Мне оторвали голову и положили ее рядом с дергающимся телом – такое ведь видишь раз в жизни…
Это быстро надоело. Я отрастил новые ноги и пошел назад, все еще оставаясь… Постепенно я перестал в нее верить. Все можно объяснить с точки зрения формальной логики, и мне объясняли. Потом я объяснил себе сам… Помогает, только надо вовремя вводить новую дозу фактов. Какое-то время даже кажется, что все вокруг нарисовано непрозрачно…
У меня в голове вертелись только два слова: ты и я.
– Да, – сказала она, – я тоже думаю об этом.
– Мне безумно больно.
– Прости…
У боли нет времени. Только точка с двумя векторами в восьмерки бесконечности. Над точкой надпись: “Навсегда”. Слово, которое ровно ничего не значит…
Я перебираю слова, но не нахожу из чего строить фразы. Вертятся бессмысленные глаголы: ждать, любил, обещаю… Два-три существительных… Все это мусор. Сейчас я могу говорить только цветами.
– Золото в черном.
– Бледно-алый, – говорит она.
– Серый и бежевый…
Мы очень скоро кончимся. Очень по разному… Слишком по разному, потому что нас уже никогда не будет. Все вокруг сделает вид, что рассыпается и дохнет, а я не захочу поверить. Я заставлю себя не верить, но поздно… боже мой, почему же так поздно…
– Попробуй…
– Вряд ли.
– Да, конечно…
Не хватает слогов и пауз. Чудовищно мало букв, запятых, точек… и совсем нет восклицательных знаков. Пожалуйста, восклицательных знаков! Ну, пожалуйста…
А еще надо открыть глаза. Посмотреть.
Страшно. Сосульки страха впиваются в шею и затылок, тыкаются в сердце. А если все? Хоть бы тогда короткие гудки включили, что ли…
– Заплачь.
– Все время…
– Спасибо.
Она складывает ладошки крестом и прижимается к ним подбородком.
Мы встретились ранней осенью, когда уже начались выборы и еще не кончился дождь. Автобус с двумя номерными четверками катил по полупустым улицам. В салоне человек семь, и маленькая девочка рисует на запотевшем стекле буквы французских слов. В этом есть что-то нездешнее, несбывшееся, быть может.
Она смотрит на дождь сквозь эти прорезанные на стекле линии, а я смотрю на нее. И почему-то кажется, что я должен ей что-то сказать, и будто бы она этого ждет.
Но я ничего не скажу. А она не посмотрит в мою сторону.
Девочка, не дописав последнее слово, выскочит под дождь и побежит домой, закрываясь оранжевым ранцем. Она улыбнется и закроет глаза. А я решу, что пора выходить.
И только за шаг до выхода достану из кармана блокнот и выдерну из него листок. Скажу: “позвони”, и отдам ей. На листке не моей рукой записан телефонный номер. Не мой…
Когда она позвонит, я уже забуду о нашей встрече. Прежде, чем вспомню, повесит трубку…
Будет еще много чего, а потом мы станем жить долго и счастливо. Долго и, черт побери, счастливо, пока какая-то сволочь не придумает веселую лихорадку…
Она ушла, а я зачем-то остался. Впрочем, об этом я уже говорил.
Я разлепил веки, и ничего не изменилось. На стене напротив висит портрет в деревянной раме. Отчетливые мазки, темные цвета. Девушка смотрит в окно сквозь тонкие черточки букв… Если поверить, что на портрете и впрямь Она, надо верить и в то, что она мне улыбнулась.
– Все, – сказал я.
– Наверное.
– Не знаю, что…
– Я тоже.
И мы смотрели друг на друга растворяющимися глазами портретных героев.
– Ты веришь, что мы…
– Не знаю.
Мне кажется, я спросил – когда, а она вроде бы ответила – не на самом деле…
И все прошло. Перестало быть. Потеряло имя.
Может быть, так и происходит КС.
Желания перестали существовать как категория.
Я подошел к воротам, какое-то время на них смотрел, а затем нажал кнопку звонка.
– Можете открывать, – сказал я вслух, – а можете не открывать. Мне все равно. Мне настолько все равно, что я во всех вас уже не совсем верю.
Еще чуть-чуть и, я знаю, вам просто не будет места. Самого места тоже не будет, хоть это уже и не так важно…
По-моему, сзади возник Азазель. Он что-то крикнул и быстро пошел ко мне.
Но это вряд ли было нужно.
Я щелкнул пальцами, и появилась тишина. Абсолютная. Вязкая. Большая и белая. Чем-то похожая на облако. Она всосала в себя все, что тишиной не было, и распалась.
И вот тогда я вошел.
– Очень хорошо справился. Я думал, смажет.
– Да, финальная сцена получилась на уровне…
– Теперь все?
– Теперь да.
– Бросая в воду камень, каждый раз попадаю точно в центр круга, – сказал я.
Из зала зааплодировали.
Улыбающийся архангел Херувиил вышел мне навстречу, разведя руки так далеко в стороны, словно собирался обниматься с отделением солдат.
– Шикарно! – крикнул он еще издалека. – Мои поздравления!
Снова аплодисменты.
Мы проходим к зеркальному столику и садимся на стулья с высокими спинками.
Зрители кричат: “Браво!”, и бросают в нас розы без шипов.
– Скажи этим козлам, что они кончились, – предложил я.
Херувиил оглянулся на зрительный зал.
– Они в курсе.
– Тогда тем более…
Заиграла музыка. Оркестр выдувал нечто легко-непринужденное. Хор полушепотом читал текст.
– Принято решение утвердить тебя на роль Антихриста, – сообщил Херувиил.
– Интересно… Но я не подойду.
Архангел подмигнул кому-то из первых рядов.
– Почему?
– Да знаешь, принципы разные… дурацкие…
– А-а, – без выражения сказал он, – уважаю.
Почему-то стало грустно. Я вынул из кармана пистолет и бросил его на зеркальное поле. Отражения дрогнули, но все же остались прежними.
– Зачем? – спросил Херувиил. – Что это должно означать?
– Байку про венец творения слышал?
Архангел на секунду задумался о корпоративном имидже. Кивнул. Улыбнулся.
– Хорошая байка, – сказал он.
– Вот видишь… а я тут смотрел, смотрел, и решил, что бог у нас теперь ты… Так что принимай венец – а то у тебя нет, наверное…
Зрители безмолвствовали все громче. Херувиил с сомнением разглядывал пистолет.
Софиты. Пауза.
– Не совсем понимаю, – наконец, сказал он.
– Ну, в конце концов, бог для кого создал венец творения?.. Для себя, конечно, что тут думать. Короче, Херувиил, пользуйся…
Я поднялся.
– Ладно, дамы и господа, позволю себе откланяться…
И в этот момент тишина появилась во второй раз.
Я подумал: жаль, что наша жизнь бесцельна, а то можно было сказать, что она написана ради этого…
Дверь сразу не открылась, и ее пришлось пнуть. Запахнул плащ и сделал два шага…
– Я бы закончил так, – сказал за кадром Вишну. – “Напоследок мир мигнул, и стал сворачиваться в маленькую мерцающую точку”…
Херувиил промолчал.
Он думал о пистолете.