Когда Сатир исчез, Эльф встал и включил радио. Журналисты дальновидно отмалчивались.
– Сукины дети, – сказал Эльф с нежностью.
Взял со стола отчеты, полистал и снова зевнул. Кофе бы, подумал он. И бутерброд с сыром.
Ничего этого не появилось.
– Довели республику, остроухие! – беззлобно прокаркали за дверью.
Интересно, подумал Эльф, бутербродов и кофе это тоже касается?
Левое ухо отклеилось. Он попробовал прилепить его обратно, но верхний кончик, похоже, отошел окончательно.
– Ладно, – сам себе сказал Эльф, – недолго уже.
Наугад взял с письменного стола бутылку, отпил. В общем-то ничего.
Снова принялся за отчеты. Повышение цен на воздушные перевозки… доклад по поводу последней оружейной ярмарки… добыча угля по сравнению с предыдущим годом упала на 7%…
Гномы старенькие уже, стахановские нормы им не по плечу, а новых надо выписывать из-за границы. Накладно это… Выходит, впереди топливный кризис.
Эльф вдруг вспомнил, что не посмотрел гриф секретности. Закрыл папку и принялся изучать коричневую обложку. “Только на одно прочтение”.
Кивнул, включил свечу и подержал над ней бумаги. Когда занялись, положил в большую некогда белую пепельницу со странной лепниной. Если верить ее формам и размеру, то следует предположить, что у предыдущего Эльфа сразу прикуривали существ сорок…
А может, и прикуривали.
За окном опять начались стихийные митинги, переходящие в народные гуляния. Судя по долетавшим звукам, кто-то упал, и теперь его топтали под этнические завывания свистулек.
Да, подумал Эльф, посыпать голову пеплом сейчас дорогого стоит…
Бумаги догорели.
Пора было чистить зубы и идти на заседание кабинета. Сегодня – судьбоносная повестка. Сегодня решаются судьбы хартленда. К тому же надо подбодрить ветеранов, и увеличить отпускную норму надежд на будущее. Предстоят прения…
Сначала докладывал обстановку Вампир. Мол, неизвестно, по ком звонит колокол, до зимы еще полгода, на западном фронте без перемен… Никто не поверил.
Вампир всегда врет. Приводит конкретные факты, системно выстраивает аргументы, ссылается на последние достижения и годами наработанный опыт. Иногда указывает очевидцев и приводит свидетелей. И все равно врет.
Вампир – профессиональный военный…
Он погубил четвертую мотострелковую и шестнадцатую саперную роты лично. Вот уже полтора месяца ничего не слышно о посланной на рубежи гвардии. Скорее всего, их уже нет. Ни гвардии, ни рубежей.
Кецалькоатль считает, самое время садится за стол переговоров. Нет сомнений, что если найдет с кем, то непременно сядет…
Потом слово взял Гремлин. Высокий, с проседью в висках – наверное, раньше был некромантом…
Рассказывал о политике перемещений. Солнце, мол, перебирается налево, иные величины – направо. На севере виден неприятель, но наши его окружают. Кто именно сейчас наши – непонятно. Слишком уж быстро перемещаются…
Оракул попросил внести в протокол свое особое мнение о нецелесообразности ведения войны. Ему возразили: ее и так никто не ведет. Идет сама.
Тогда давайте будем за мир, предложил Оракул.
Проголосовали.
Затем поступило предложение быть за равенство и относительное братство. Вопрос о дискуссии решено было внести в повестку, но…
В дверь постучали.
Эльф откинулся на спинку стула и расхохотался. Он понял, что заранее знает, чем все кончится. Войдет человек пять в шубах на заячьем меху. С винтовками и пуговичными глазами.
– Революция победила! – заявит один из них с гордостью.
– Хотя это не главное, – добавят из-за его спины…
Свет сверху, гниль снизу, запах – отовсюду. Исторический памятник…
Когда-то в этом подвале… хотя неважно.
У конвоира нет винтовки, но есть автомат Калашникова. Укороченное дуло тупо тыкается Эльфу в спину, и тогда он делает вид, что идет.
А на кокарде у автоматчика – герб города Сызрани…
– Кто вы вообще такие? – безо всякого интереса спросил Эльф.
– Комдивы БМвГ.
– БМвГ?
– Без Маркеса в генах.
– А-а. Я где-то об этом слышал… – Эльф и вправду вспомнил Конвент литературных критиков. – Слышал, что грядет поколение, которое физиологически не сможет читать Маркеса… Дескать, Льва Толстого еще туда-сюда, а Маркеса – ну, никак. Тогда, мол, и наступят темные времена.
– Светлые, – поправил конвоир.
– Ну да, – согласился Эльф, – если закрыть глаза.
Остановились. Закурили.
Эльф достал “Утреннюю звезду”, конвоир – “Крепкого мужика”.
– Слушай, – сказал Эльф, – а если Одиночество все-таки есть?
Конвоир ухмыльнулся.
– Разберемся.
– Да нет, я не об этом. Что вы тогда делать будете?
Комдив вытащил из кармана губную гармошку. Повертел в руках, поводил пальцем по гравировке и, наконец, прижав к губам, со всей силы дунул. Ничего не произошло. Эльф подумал, что где-то на периферии стала слышна “Лунная соната”, но вряд ли одно связано с другим.
Комдив еще раз поцеловался с гармошкой, а потом вернул ее на место.
– А ты думаешь, есть? – спросил он.
Эльф пожал плечами.
– Иногда кажется, что да…
Петляя и сворачивая, коридор тянулся на километры. Может, его специально закольцевали? Ради нетривиальности сюжета?
Может быть…
Под ногами шахматные квадраты пола. В подсвечниках горят вольфрамовые нити накаливания. Если бы здесь оказались окна, за ними моросил бы дождь…
– Говорят, ты взаправду Эльф, – сказал конвоир.
– Заливают.
Комдив недоверчиво кашлянул.
– А правда, что если вас пустить в расход, в стране начнется арахния?
– По радио слышал?
– Не, в стычкоме один так кричал. Арахния, блажил, и хаос...
– А вы его?
– Само самой, молоко на губах еще не обсохло нас запугивать. Так ты скажи, будет арахния или нет?
Эльф пожал плечами.
– Это насколько быстро маски наденете.
– Ты не понимаешь, – возразил комдив, – наши как раз первым делом приняли декрет о запрете. Так и называется: “Декрет о масках”. И второй – еще лучше. “Декрет о кара-кумах”…
Эльф смотрел на свою ладонь. Линии судьбы уже не было.
– Сначала нет жизни, потом нет судьбы, – сказал он крупному, еще не успевшему раскрошиться камню, – что дальше?..
– Так маски, – снова завел конвоир, – они как?
– Они обязательно будут.
Коридор резко вывернул вправо и остановился. Дальше был только предваренный аркой тупик.
– Советовал бы тебе скорее вернуться, – сказал Эльф. – А то слонов они могут поделить исключительно между собой.
Комдив задумчиво поскреб подбородок. Прищурившись, посмотрел в потолок.
– Есть в этом… – согласился он, – я прислушаюсь… Только вот…
Эльф обернулся.
– Что еще?
– Тебе придется пристрелиться самому.
“Лунная соната” сменилась Пинк Флойдовской “High Hopes”. А были ли они и в самом деле высокими? Трудно сказать…
“Однажды бог создал бактерий, – сказал всплывший из памяти голос Оракула. – Бактерии долго плавали в первобытном море, но потом им это надоело. Они вышли на берег и трансформировались в обезьяну... Чуть позже обезьяне пришлось стать человеком. Человеком, который в неизъяснимой мудрости своей собрал пистолет…
И как только это произошло, эволюция остановилась. Ей стало понятно, что больше делать нечего…”
Еще один день пропал не зря, вспомнил Эльф. А потом комдив сунул ему в руку откуда-то взявшийся револьвер и, не оглядываясь, побежал обратно по коридору.
Эльф улыбнулся.
– Есть в этом нечто байроническое, – сказал он и, приставив ствол к виску, шагнул под арку…
Выстрела не последовало.
Книга закончилась.
Жаль. Жа-а-аль…
И нет времени познакомиться с автором.
Завтра его буквы сожгут. Не со зла, конечно. Просто тут такой обычай. Каждые десять дней они жгут костер на площади. Кассеты, книги, утренние газеты… Религиозные отправления, в общем. Иногда и нерелигиозные…
Я закрыл глаза.
Люди как люди, только ответы на кроссворды их испортили.
– “Идут праведники в одеждах белых из света и становятся пред дверьми, что за облака уходят и нет края им. А ворота те ведут в Царствие Небесное и град Новый Иерусалим. Пред вратами же стоит на облаке апостол Петр. И каждому подходящему смотрит он на левую руку его, прежде чем впустить в кущи райские. И Ангелы близ него как равные с ним. Смотрят на чело входящего, и о содеянном мужем сим возвещают громогласно”.
– Тебе не кажется, что этот пункт таможенного досмотра будет слишком тоталитарно смотреться?
– Ты меня спрашиваешь?
– Ладно, проехали…
– “И к первому подходил к нему Зверь и вопрошал: “Не ты ли Симон именем Петр”? И отвечал тот: “Так”.
– А откуда он его знает?
– Без понятия. В предыдущих сериях они не встречались?
– Что-то сомневаюсь. Разве в какой-нибудь другой постановке…
– В какой другой постановке?
– Много будешь знать, не успеешь состариться.
– “Поднимал Зверь на апостола Божия глаза свои черные, словно угля два остывших, и рек: “Может ли быть, что не узнал ты меня?” Тогда опускал взгляд пред Гордым Петр. И ничего не отвечал. А старцам, что числом двадцать четыре, так рек: “Повелено вам, и тогда здесь вы. А когда б повелели в ад сойти и остаться в огне на веке, то сделали бы так”? И ответствовали они: “Воистину на все воля Божья”.
– Несколько суховато.
– Не без этого. “И смеялся после слов таких Зверь и говорил: “С каких времен Бог стоптал справедливость точно сандалии и выбросил ее”?
– Ну, это вообще хамство. Цензурный комитет так и так не пропустит. Вычеркивай.
– “Тогда спорили они с ним, но не слушал их Отступивший. И к животным, что у престола светлого и очей исполнены, подходил и рек: “Почему хвалите того, лик которого не узреть вам, как и дела, Им сотворенные? Или превозносите Его только потому, что начертано вам”? И не отвечали они ему, а Зверь хулил веру и одетых в одежды белые, и Книгу Жизни, доколе не восстал Агнец с престола. А восстав, вопросил он Отступившего, что ликом схож с ним: “Во чье имя пришел ты”? И отвечал тот: “Нет имени на челе моем”.
– Подожди-подожди. Как это нет? Он же должен придти во имя свое.
– Не знаю, здесь так написано.
Город показался слева.
Не то чтобы это на что-то влияло, просто отвык я уже...
Черный. Или темно-серый, не знаю. В общем, смутный силуэт, выплывающий из струящегося тумана. Для кинематографичности, наверное.
Все это называется Вавилон. И город, и то, что вовне. Я бы мог сказать, что здесь странное место, но это не так. Место здесь самое обычное, только ощущение оторванное…
Сюда собирается так называемая творческая интеллигенция. Не то после жизни, не то после смерти. Поскольку вавилонские теоретики не пришли по этому вопросу к единому мнению, я свое просто попридержу…
Как-то мне пришло в голову, что город похож на запертый тамбур. Пока “внешние” пассажиры не очень сильно стучатся, пока проводники не вернулись с милицией, в общем, пока еще можно смотреть в окно на быстро меняющиеся виды и попивать чай в приятной компании, кажется, что все хорошо. Кажется, что все даже неплохо...
А потом надо куда-то уходить. Можно в ад, но сейчас это уже не модно. А насчет рая я так и не определился. Как-то был у нас с одним ангелом совместный подряд, так он возьми и скажи:
– Рай – это наша стратегия.
– Что ты имеешь в виду? – спросил я.
– И немножко тактика.
А больше ничего не добавил…
Вокруг Вавилона сейчас революция. Не то с центральных земель прорвались партизаны, не то местный засадный полк активизировался. На приступ ходят ежедневно с восьми до шестнадцати тридцати. Потом митинг и время заслуженного отдыха. В день субботний поют а капелла…
Воздушное пространство города охраняет Башня. Когда-то ее пытались построить до неба, потом, наоборот, притянуть небо к ней. Вроде бы, что-то получилось, и Ангельская Канцелярия была вынуждена подписать с вавилонянами сепаратное перемирие. Но не отказалась от диверсий.
Недавно наверху решили смешать языки охране Башни – дескать, так она потеряет боеспособность. Только ведь какие у солдат слова? Команды да приказы. В основном, матерные. А мат – явление интернациональное… В конце концов Канцелярии пришлось платить откровениями крупную неустойку. Большой был скандал…
А на подступах революцию держит Колчак.
Говорят, правда, что скоро золотой запас Адмирала кончится, и те, что снаружи, все-таки начнут штурм. Своевременное правительство призывает не верить слухам и не поддаваться панике. С золотым запасом, говорит оно, все в порядке... Многие верят.
Я вошел в город уже под вечер. Стража готовилась закрывать ворота, у пропускного пункта скучала съемочная группа Вавилонского кабельного. Стоило им меня заметить, и сигареты остались недокуренными.
– О вашем визите в Вавилон сегодня сообщают все мировые информационные агентства, – выпалила корреспондентка, наставив на меня микрофон. Слева возник объектив камеры. – Какие у вас планы?
– В первую очередь, вспомнить город, посмотреть, что изменилось за время моего отсутствия. Потом – придется приступать к делам.
– А, правда, что вам предложено первому подняться через Башню?
– Извините, без комментариев.
– Но посетить ее вы намерены?
– Непременно.
Оператор опустил камеру и улыбнулся.
– С приездом, – сказал он, – поверьте, очень рады.
– Я тоже. Честное слово, как домой…
Девица протянула мне ручку и блокнот.
– Подпишите, пожалуйста, – попросила она, – мы ведь вас с утра дожидаемся.
Я засмеялся. Спросил, как ее зовут. Оказалось Афродитой. Написал: “Спасибо Афродите за стойкость и проявленный героизм”. Подумал и добавил: “А также за то, что есть еще женщины в аморейских селеньях”. Подписался и отдал ей блокнот.
– Огромное спасибо, – сказала Афродита, изобразив реверанс. – Кстати, вам обязательно надо встретиться с нашим дьяволом. Он будет очень польщен.