Миклуха высморкался и ничего не сказал. Он насушил грибов на газовом огне и, нарвав бумажных полосок из мартовской газеты для глухонемых, стал крутить папиросы “Морканал”.
Крылатки появились после пятого перекура.
– Летят, – сказал Миклуха, – летят кровопийцы.
Он щелкнул себя по лбу и засмеялся в рыжую бороду.
– Ну сейчас мы их по ветру...
Маклай сощурился и попытался понять, куда смотрит командир. Выходило, что левее трех сосен, только ведь нет там ничего.
– Чего удумал-то? – спросил Маклай, подбрасывая на ладони пулю. – Кто тебе видится?
– Дурак, – ответил Миклуха и опять загоготал. – Я ж их кишками чую. Сейчас вылетят.
Маклай хмыкнул и приготовился сказать, как именно в его деревне поступали с теми, кто чувствует крылаток кишками. Однако не успел: из-за деревьев и впрямь показался рой.
– Разрывными, – скомандовал Миклуха.
– Чем богаты, – ответил Маклай.
Пулемет неодобрительно лязгнул и перешел на исконное “тра-та-та-та-та”. Его ствол стал поворачиваться из стороны в сторону, кромсая не успевшую сориентироваться стаю.
Крылатки замешкались на несколько секунд, видимо, пытаясь определить, откуда стреляют, и этого времени вполне хватило Миклухе для нацеливания ЗРК.
– За наш край, родное Красноярье, – матернулся он и послал ракету в гущу крылатых тварей.
Оба партизана тут же зажали уши и закрыли глаза.
Бабахнуло сильно. В небе появилась черная дыра с рваными краями и из ее глубины закричал детский голос.
Что-то с треском лопнуло, и дыра стала стягиваться, всасывая в себя пылающие фигурки крылаток.
С неба падали горелые перья...
– Слышь, Миклух, – Маклай снял каску и ткнул в нарисованные на ней звездочки, – три да два, да два – восемь будет?
Миклуха пренебрежительно сплюнул себе на сапог.
– Три да два, да два, – протянул он, – Ньютон херов.
– Кто-кто? – Маклай приподнялся, нащупывая во внутреннем кармане наган.
– Мудак, говорю такой, – пояснил Миклуха, – что считать не умеешь.
– А-а, – сказал Маклай разочарованно. – Ну, и сколько тогда?
– Сколько в старые времена, столько и сейчас. Забывать стали старину-то… Да… А будет шесть.
– Так бы и говорил…
Маклай вытащил из сумки кисточку и баночку с краской и принялся намалевывать на каске новые звезды.
– Еще две, и я стану командиром, – пообещал он.
Миклуха огладил бороду и поднял ЗРК на плечо.
– Пошли уже. Кончилась вахта.
Партизаны перезвездились и нырнули в заросли акации.
– Раввин говорит, голод и войны, потому что царство тихристово, – поделился Маклай.
-Чье?
– Ну, хирст, и второй, который против него, тихрист.
Миклуха брезгливо скривился.
– Анаша это все, – сказал он, – для народа.
– Чего? – не понял Маклай.
– Дерьмо, говорю такое, каждому хуйлу заливать в уши. Не верю я в херстов. Развалили все, гады...
Миклуха пнул ближайший куст.
– Кто развалил-то?
– Да те же, кто обычно.
– А крылатки, говорят, на самом деле гелы Господни.
– Брешут. Нешто я гелов не видел?
– А нешто видел?
Миклуха покосился на Маклая настолько искоса, насколько смог.
– Помыкаешься с мое, – назидательно произнес он, – тогда и будешь в командире сомневаться. Да я их мешками видел! Маленькие, зеленые, с большими глазами.
Маклай промолчал. Он вспомнил, как рисовали гелов на агитплакатах, и решил, что кисточников пора расходовать – очень уж непохоже малюют.
– Такое искусство, – извлек он из себя, – народу не надо.
Миклуха понимающе выругался.
– Мужик ведь что такое, – повествовал мне раввин Коловрат, – мужик – это духовный лидер и, так сказать, пуповина нации.
Он даже причмокнул от удовольствия рождать столь емкие сравнения.
– Можно сказать, что как бы связующая нить нашего героического прошлого с нашим же не менее трагичным будущим…
– Вы забыли, что еще он – соль земли.
Коловрат посмотрел на меня неодобрительно.
– А вот это зря, – сказал он, покусывая ноготь на указательном пальце, – солить нашими мужиками землю мы никому не позволим.
– Как скажите, равви…
Коловрат вдруг глубоко задумался.
– В безвестности… – начал бормотать он себе под нос, – прозябают…
Миклуха и Маклай вынырнули на поляну со стороны болота.
Приветственно пальнули в воздух и, запев: “Тучи над городом встали”, резво направились к зеленым зонтикам летнего кафе. Хотели подсесть за наш столик, но, посмотрев на меня, передумали.
– Ни хрена себе, – удивился Маклай, рассматривая пуговицы на моем плаще, – да ты же противник этих… – он сощурился, – противник реформ…
– А еще, – посуровел Миклуха, – ты не хочешь, чтобы дети всей земли взяться за руки могли…
– Серьезное обвинение, – насторожился Коловрат, – у тебя, небось, и мандат на него имеется?
– А то? Все, что надо.
– У нас, мужиков, так заведено, – пояснил Маклай.
Стало понятно, что хлебосольное народное гостеприимство закончилось. Я похлопал раввина по плечу и, достав из кармана револьвер, продемонстрировал его партизанам.
Правила стали понятны. Народные дружинники сделали два шага назад и взяли свои слова обратно.
– Видишь, – развел руками Коловрат, – дело-то серьезное вышло. Так что шел бы ты пока отсюда…
Миклуха и Маклай выглядывали из-за плеча культового работника как Маркс и Энгельс.
– Пообещать не стрелять в спину не могу, – раввин смахнул слезу, – сам понимаешь, время сложное… Но там, чтобы с миром… это пожалуйста.
Мы обнялись.
А потом настало время идти на запад.
– Когда станет совсем погано, – крикнул я уже с опушки леса, – свистнете. Помочь, конечно, – не помогу, но зато буду знать, что кому-то тоже хреново…
Партизаны стали стрелять. Коловрат не обращал на это внимания.
– Всякое настоящее оказывается средством для будущего! – проповедовал равви оступившимся прихожанам.
С ним никто и не спорил.
Интерлюдия. Гороскоп на неделю
– Вызывали?
– Угадал. Присаживайся, есть разговор.
– Можно узнать, по какому поводу?
– Можно. Будем тебя разбирать на комиссии по лжепророчествованию. Думаю, примем решение приостановить членство в раю.
– А что такого случилось-то?
– Пришли последние сводки. И не сходится, надо заметить, ни фига.
– Что не сходится?
– Все. Все не сходится с реалкой. Про реки, земли, даже даты не те.
– Может, толкователи подвели?
– Насчет этого будь спокоен. Приглашались независимые прорологи. И они, как и следовало ожидать, указали на частичное несоответствие…
– Может, как-то…
– Не думаю, что стоит пробовать. По-моему, тебе следует отправиться на Площадку. Зайдешь в расчетный отдел, там тебе нарисуют денег. Потом по издательствам – изымать свои тексты и жечь их на глазах редакторов.
– Такая кара?
– Нет, такой прикол.
– Вы серьезно?
– Шучу только по четвергам. Сегодня четверг?
– Да как-то…
– Так вот сегодня не четверг. Напротив, вторник.
– И прямо…
– Не вижу смысла откладывать.
– Тогда… до свидания…
– Нострадамус.
– Да?
– Пропуск сдашь на вахте.
Бургомистр вольного города Валле смотрел на площадь из узкого окна своего кабинета. Смотрел, как казнят потерявших веру.
Веру... Потерявших... Как будто они шли, шли и по рассеянности выронили ее из кармана. А потом не захотели поднимать: мол, она теперь грязная.
А может, действительно грязная? Пальцы по привычке сложились в троеперстие, но бургомистр поборол желание перекреститься. Теперь в этом все равно нет смысла. Вечером за ним придут.
Он не будет сопротивляться, не будет проклинать Ангельскую Канцелярию и вождей мирового Конца Света. Бессмысленная суета… вчера они казнили Ален...
Бургомистр не знал, почему имя дочери оказалось в их списках. Ален всегда была преданной лютеранкой, и, по-моему, даже одобряла действия служителей Неба. Так что сейчас бургомистр склонен верить каторжникам Эрику и Мино: Валле достался ангелам-католикам, для которых лютеране все равно, что некрещеные язычники...
Должно быть, наверху что-то напутали и послали судебный взвод не туда. Почему бы, в конце концов, и нет?
И теперь на площади стоит ангел Эаил – судья города Валле и наместник Страшного Суда. В одной руке у него меч, а в другой весы – как у древней статуи правосудия... А на тумбе по правую его руку лежит книга, в которую вписаны имена граждан. Их еще много, но гораздо меньше, чем было в начале. Всеобщее Очищение...
Когда Эаил в очередной раз взмахнул мечом, бургомистр отвернулся. Он опять подумал о том, что надо было уйти в партизаны.
Говорят, на прошлой неделе уже второй раз делегация с небес не долетела до соседнего Ирбице. А он сидит, ничего не делая…
Целыми днями граждане смотрят в окна на то, как по улицам проводят очередных. Каждый уверен, что на него ангельский перст не укажет.
Но заберут всех. Не судят только детей: они, мол, не отвечают за грехи родителей, а посему – ангелы божии...
Бургомистр вспомнил, как Грегори рассказывал о детях. Будто бы именно из них формируются новые ангельские дивизии. Про то, как ангелят учат стрелять из автомата и гранатомета. Про то, как их направляют в другие селения вершить суд.
Грегори и сам попал в разведбатальон, – ему ведь было почти двенадцать лет. Но потом все командование порубали всадники Зверя, и Грегори остался совершенно один. Он несколько дней бродил по зараженной пустыне, а затем случайно вышел к границам Валле...
Мальчик умер спустя полторы недели – пока шел по пескам, схватил большую дозу радиации. Капсулу с его прахом по городскому обычаю заложили под камни площади…
Останки же самого бургомистра туда никогда не лягут – после очищения в капсулу собирать нечего. Да и было бы что, все равно мертво. Никто не осмелится. Он же вот не смог подойти вчера к эшафоту... впрочем, нет, у Эаила ведь не эшафот, у Эаила... кажется, это называется... Нет, забыл. Забыл, потому что нет желания помнить. Зачем обязательно знать, как зовут твою смерть? Наверное, как-нибудь красиво. У смерти вообще много красивых имен: Аутодафе, Холокост, Гильотина, Избавление, Армагеддон...
Когда подойдет очередь и твой номер на пару минут станет первым в списке, смерть откроет свое сегодняшнее имя, изобретенное специально для тебя. Но кому захочется его знать?
Впрочем, мне захочется, подумал бургомистр.
Он взял со стола маленькую баночку и взвесил ее на руке. Мало, подумал он, надо было раньше думать. И вообще, надо было думать, а не просто так... Надо было думать и понимать. Или хотя бы догадываться...
В дверь постучали.
– Сейчас, – крикнул бургомистр, – одну минуту.
Он оглядел кабинет. Ему вдруг показалось, что он непременно должен что-то найти. Что-то важное.
Нет, не нашел.
Вздохнул и все-таки перекрестился. Несколько секунд послушал, как за дверью переговариваются визгливым полушепотом, и, наконец, открыл.
Их было двое. Один – ангел, другой – нет. Бургомистр не знал, кто он такой. Серый, гадкий, в нелепом плаще и черной кепи. Нет, – подумал бургомистр, – нет, не его. Его потом.
И он плеснул из баночки в ангела.
А потом стоял и смотрел, как быстро чернеет и съеживается белое, из которого был соткан Хранитель. И как проступает страх на лице гадкого. И как он не успевает проступить до конца, потому что вторая порция кислоты достается ему. И как он кричит, захлебываясь болью. А может быть, не болью, а ужасом. Теперь он не войдет в рай, ведь прикасаться к серной кислоте – смертный грех...
Бургомистр посмотрел в банку. Она была пустой.
– Хорошо, – сказал он и покивал сам себе. – Очень хорошо.
Теперь бургомистр – опасный преступник и брать его пришлют какое-нибудь особое подразделение Канцелярии. Это будет, – он поднес к глазам часы, – часа через три. Достать защитные костюмы даже им не так-то просто.
А может, решат, что слишком много чести и просто сожгут. Вместе с кабинетом.
Наверное, так даже лучше.
Бургомистр вернулся к своему столу и сел в кресло…
– По-моему, получилось излишне мрачно.
– А, по-моему, так в самый раз. “Всеобщее очищение”, – процитировал Херувиил. – Мне кажется, очень живо.
Вишну позы сомнения не переменил. Большим пальцем правой ноги он почесал за ухом и в задумчивости начал читать мантру “Весной в зарослях сахарного тростника для диких слонов много печали”.
– Я не уверен в правильности твоих слов, – сказал он, наконец.
– Ничего страшного. Будем считать, что ты воздержался.
Вишну немного подумал и кивнул.
– Ладно. Но ты уверен, что мы четко показали всю демократичность ситуации?
– Конечно. Во-первых, вносится минорная интонация. Все знают, мы ее не поддерживаем, но свобода слова…
– Понятно, дальше.
– Во-вторых, демонстрация реальной оппозиции фракции Конца Света. Мы не скрываем, что она есть. В-третьих, осуждение перегибов в работе отдельных групп Страшного Суда… Когда нас спросят, а где же недовольные, мы предъявим этот эпизод…
Вишну придал своим глазам голубой цвет. Моргнул, и зрачки превратились в узкие черточки.
– В общем и целом… – сказал он. – Слегка натянуто, но, я думаю, коллеги утвердят. Что там еще?
– Еще собирался говорить ты.
– Ах, да. Я хотел тебе посоветовать закрыть один телеканал.
– Зачем?
– Да освещать он как-то странно стал в последнее время… А у нас ведь все-таки не просто так. У нас Конец Света…
Скоро черед меняться масками.
Проснувшись с этой мыслью, Эльф задумчиво почесал бороду, зевнул.
Как обычно, из леса доносилась какая-то стрельба. К обеду стихнет…
Эльф еще не вылез из кровати, когда прибежал Сатир. Открыл окно, повслушивался и изрек многозначительно: “Еще один день пропал не зря”. Трепло он все-таки. Если бы не был полезен во время Большой Стратегии, то камень на шею и утопить в фонтане имени Республики… А может, еще не поздно?