– Не помню, – уверенно сказал он, – даже если и было, то нигде не запротоколировано.
– Ага, рассказывай, – ухмыльнулся Вишну, – вас видела половина Валгаллы, а вторая половина – слышала. Короче, нужно было меньше гоготать и крепче держать чашу руками…
– Вопрос исчерпан, – сказал Херувиил, – ты мне лучше скажи, где еще две, А?
Архангел без интереса рассматривал прилипшую к руке бракованную чашу. Желеобразное озерцо бурого цвета смотрело в ответ, подмигивая застрявшими по краям пузырьками. Время от времени на глубине начиналось волнение, и тогда вокруг чаши образовывался стойкий запах плесени.
Наконец, Херувиил закрыл глаза и помотал головой.
– Облажаемся к чертовой матери, – сказал он.
– Не люблю.
Мы сидели на стволах сваленных недавним ураганом деревьев. Друг напротив друга. Глядя каждый в свою сторону.
Костер медленно угасал, передавая свет белесой луне, наползающей на небо ленивыми рывками. Поддерживать огонь никакого желания не было, и я просто время от времени ворошил угли сучковатой палкой. А мой собеседник задумчиво рассматривал лунный диск и одну за другой тянул тонкие коричневые сигареты…
Еще никого не вешают на фонарях, – сказал он, – а уже противно.
Противно оттого, что вешать-то очень хотят, но пока не время. Они считают, что еще не время… Надо составить рейтинги, утвердить графики, подготовить общественное мнение…
Все обыденно и пошло: ты отрезал голову лягушке и ничего не почувствовал. Да и не мог ничего почувствовать, потому что сам давно без головы.
Кто-то говорит, тебя запугали и обманули… не верь ему. Тебя не нужно пугать и обманывать, в тебя не нужно стрелять, тебя ведь просто нет… Не стало в тот самый момент, когда ты понял, что лягушка без головы…
Это ведь даже не ты ее отрезал. Я могу сказать, что ты не воспрепятствовал, но это будет звучать глупо. Я скажу, ты не пытался быть кем-то еще, но ведь не в этом дело.
Тебе не стало противно. Гадость не заполнила твои мысли, как заполнила до этого существование… А можно сказать иначе: ты не догадался. Вокруг играли на бубнах и трубили в трубы, совсем рядом раздавали медали и вручали новогодние подарки… Все было очевидно, и следовало только сделать усилие… Даже не над собой… над миром.
Но ничего не случилось. И они отрезали голову тебе…
Лягушка прыгает по столу, оказывается, голова ей была не нужна. Нужна ли она тебе?.. Сходи спроси у старца, что живет в соседнем чуме. Он мудр, он знает жизнь…
И больше не спрашивай меня. Никогда. Я не знаю твоих ответов, а значит, не пойму вопросов. Я очень от вас устал. И от тебя, и от твоих друзей и ваших врагов, и от того, кто держит микрофон за стенкой или в кармане. От всех. Я устал даже от себя…
Можно банально сказать: все изменилось. Можно сказать еще банальнее: ничего не меняется. В этих фразах все равно нет правды. Ты, наверное, слышал, что правды нет вообще. В крайнем случае, есть “Правда пять”.
Тут трудно спорить.
Скоро наступит КС, и наутро все будет как всегда. Будда засмеется, обозреватель с государственного ТВ скажет: “Хайль, президент”, а школьная учительница прочитает детям: “быть или не быть?”.
Вот в чем вопрос…
На площади студент обольет себя бензином, а идущие из гастронома люди не посмотрят в его сторону. Об этом должны рассказать в новостях, может, даже в прямом эфире, и станет ясно, что парень – наркоман, шизофреник или любовь у него несчастная. Зачем останавливаться и ждать, когда скиснет молоко?..
Ты даже можешь им сказать, неужели вы не видите, граждане! Сделайте же что-нибудь… И они сделают. Ты ведь знаешь, как хорошо у них получается что-нибудь.
Да, ты знаешь…
Ничто так не возвышает человека над толпой, как виселица. А одноразовость подобной акции даже привлекает. Можно назвать вещи своими именами и посмотреть, как собравшиеся внизу передохнут от ненависти – они просто не знают таких имен… А ты скажешь: “Привет участникам естественного отбора! Поздравляю с днем независимости. Независимости нас друг от друга…”
Кстати, в газетах еще не пишут о свободе?
Когда начнут, можно быть уверенным: настал час Х на оси Y.
Но делать ничего не надо. Разве что стоит поискать себя, а потом найти, куда себя деть… Впрочем, это сугубо личное.
Наш общий друг говорил: каждый заблуждается в меру своих возможностей. А я только сейчас понял, как он был прав. Сейчас очень важно правильно заблуждаться. Желательно без возможностей вообще…
Думаешь, я занудствую? Хотя, может, так оно и есть… занудствую вместе со Вселенной…
Все, что сейчас наблюдается, лично я видел черт-те сколько раз, и пока мы не отклонились ни на миллиметр. Ровно по кругу. Стопа в стопу, ноздря в ноздрю. Все те же, мягко говоря, лица…
Думаю, так будет и дальше. И то, что в этот раз прописана крупнобюджетная пафосность, ничего не значит.
Помнишь, я как-то сказал: ты в курсе, что мироздание живет, пока Шива не сделал в танце следующий шаг? До сих пор не веришь? Спроси у Шопенгауэра. Если он еще здесь, то непременно подтвердит… Впрочем, едва ли он решил задержаться.
Мне иногда кажется, что кроме тебя здесь вообще никого не осталось. Площадка и супергерой… Тебе не говорили, что ты – супергерой? Наверное, еще нет. Ну, тогда считай, что все-таки сказали.
Ты очень подходишь на эту роль: профиль с монеты, фас – с иконы. Просто памятник сверхчеловеку. Только вот шрам тебя портит…
А помнишь, как ты написал: не каждому дано вести войну против миропорядка. Не каждому дано с самого начала знать, что потерпишь поражение… Это все очень красиво. Трагично и благородно… Меня даже слегка подташнивает.
Постарайся открыть глаза. Где ты увидел миропорядок? Покажи мне, и я стану твоим оруженосцем…
Ты спросишь, что я предлагаю? А что я, собственно, могу предложить?
Ты все это видел, может, даже слишком контрастно… Одно похоже на другое, другое на третье…
Ты забываешь, что мы с этим миром не знакомы. Я его почти не чувствую… в любом случае, значительно хуже, чем ты. А на вопрос из зала: “Верите ли вы в Бога?”, – я отвечаю: “Нет”. Я не верю в бога, а он не верит в меня…
Искренность отношений…
Неприятно помнить прошлую жизнь, особенно если она чужая… Срезать пафос со слова “герой” и, думаю, оно к тебе подойдет. Без шуток.
Это слишком мерзко, чтобы шутить. В слове “герой” ведь нет ничего героического. А есть странное, страшное, безысходное.
И когда кто-нибудь скажет, что ты – мразь и сволочь, ты тоже поймешь, что такое героизм.
Так получилось... или не получилось. А в принципе это одно и то же…
– Вот и все, – сказал он, выкинув окурок в вяло трепыхающуюся зловонную лужу. – Пора надевать крылья и разбредаться… Как в этих местах прощаются?
Я пожал плечами.
– Зачем?
– Как зачем? В эпоху всеобщего помешательства ритуалы важны как никогда…
И мы пожали друг другу руки.
– Думаешь, на этом все и кончится? – спросил я.
– Было бы шикарно… Но только в финале опять лажа намечается...
Танковая колонна, которую вел Цезарь, сократилась уже втрое. Когда в прошлый раз прямо под гусеницами головной машины возникла огромная воронка, сам полководец еле успел отвернуть Буцефала в сторону.
“Еще пара дней, – мрачно размышлял Цезарь, обводя взглядом выжженные окрестности – и мы останемся без авангарда. А отрядов Роммеля ждать и ждать”.
Каньон, по которому цепочкой катили старенькие “Леопарды” и “Чифтены” образовался совсем недавно – в прошлое воскресенье. Даву говорит, здесь не иначе – испытывали кобальтовую бомбу. И радиация зашкаливает…
Ну и пусть зашкаливает. Кого это теперь интересует?
Подскакал связной – саксонский гренадер в красном плюмаже. Пригнулся, изображая поклон.
– Вам донесение от командующего четвертым диверсионным отрядом.
– Значит, жив еще, – равнодушно сказал Цезарь, – в смысле, держится…
Некоторое время ехали молча. Было слышно только хлопки выстрелов – по колонне кто-то довольно бездарно бил из миномета.
– В горах засели, – опасливо поглядывая вверх, сказал гонец.
– Или в воздухе.
С лопающимся звуком впереди ударила молния. Песок зашипел и вмиг оброс черной коркой. Сильно запахло сиренью.
Гонец на пару секунд неестественно застыл в седле, а потом как-то уж очень картинно повалился на землю.
Конь ошалело посмотрел по сторонам и испарился. Цезарь только пожал плечами...
Далеко на северо-востоке, а может, на юго-западе – попробуй тут пойми – пронеслась ангельская стая. Большая – крыл пятьдесят. Из-за скальной гряды где-то у самой кромки горизонта по ним заработала зенитная артиллерия. Надо сказать, совсем не безрезультатно...
Цезарь подумал, что горящие ангелы кричат не очень убедительно. Хотя, конечно, смотря с чем сравнивать… А вот падают они красиво.
Висевшая на поясе “уоки-токи” щелкнула и спросила голосом Денницы:
– Тебе они нас не напоминают?
– Что-то есть.
Денница кивнул. Не в рацию, конечно. Просто он кивнул, а Цезарь это почувствовал. А еще он почувствовал, что “Энола Гей” через пару минут выйдет на цель. Полководец поморщился.
– Ну и что, – сказал Денница, – можно подумать, ты не видел ядерных взрывов.
– Не люблю грязный огонь.
“Уоки-токи” засмеялась.
– Он еще и чем-то отличается?
Полководец несколько помедлили с ответом, привстав в стременах и разглядывая колыхающееся впереди оранжевое свечение.
– Гореть в ядерном пламени все равно, что упасть в кипящий навоз, – сказал он. – Если не повезет, несколько секунд тебе даже будет казаться, что чувствуешь запах…
И, поддав шпорами Буцефалу, добавил:
– Поверь мне.
Рация снова щелкнула и отключилась. Похоже насовсем.
Задрав голову, Наполеон проводил взглядом звено истребителей.
– Миротворцы, – сказал он, вытирая рукавом пот со лба. – Их опознавательные я на всю жизнь запомнил…
Дарий усмехнулся.
– Жизнь давно кончилась… Я думаю, даже еще в прошлый раз…
Бонапарт пожал плечами.
Он попытался отряхнуть со своей треуголки налипшую грязь, но она только еще сильнее въелась в ткань.
– Не поможет, – сказал Дарий, – разве не видишь, что льет сверху?
Небо текло горячими смрадными струями.
Медленные, они висели в воздухе плотной паутиной – липкой и неестественно белесой.
– Что ты думаешь о справедливости? – спросил Дарий.
– То, что она несправедлива.
– Парадокс?
– Нет. Гипотеза.
Земля кончилась одновременно с исчезновением стены дождя. Кто-то выключил кран, и течь перестало.
Бонапарт остановился и долго смотрел на открывшийся вид. Обрыв, река, сожженный мост и звено крылатых танков на дальнем берегу.
– Как думаешь, надолго они здесь? – спросил Дарий.
– Миротворчество имеет смысл пока стороны не перебили друг друга… Так что они нас подождут.
– А может, поспособствуем? Очень уж надоели.
Бонапарт на секунду зажмурился…
Холодало.
Он застегнул верхнюю пуговицу шинели и, ссутулившись, впился взглядом в ломаную линию горизонта.
– Тянут железнодорожную ветку, – сказал он.
Дарий кивнул.
– Значит, часов через сто пятьдесят – сквозь линии, – Наполеон заложил руки за спину. – Повезут осужденных… За зыбкость идеалов, развращенность нравственностью, неразделенную любовь…
– А я бы за такое расстреливал, – заметил Дарий. – Империя не заинтересована в безответности.
– Империя вообще не заинтересована, – возразил Бонапарт. – Она выше этого…
Дарий присел на корточки, вглядываясь в суетливую возню рабочих муравьев, строящих железную дорогу.
– Так ты думаешь, под откос?
Наполеон разрезал ладонью воздух.
– В крошку. В назидание… Поезда неразделенной любви не должны доехать до верха.
– Кому не должны?
– Да никому…
Слева появилась цепь миротворцев. Под ритмичные взмахи крыльев колыхался белый флаг…
Бонапарт заметил делегацию сразу. Прикинул разделяющее стороны расстояние, достал подзорную трубу.
– Срезать бы картечным залпом, – сказал он, – а то в который уже раз этикетные… Ладно.
Он прошелся взад-вперед и остановился в двух шагах от Дария.
– Зови переводчиков, – потребовал Наполеон. – Пусть выносят шампанское и маринады. Будем петь песни, пожимать руки, говорить о перспективах… Наступает время Большой Стратегии…
Дарий поднялся и ушел. Блеклое солнце выплевывало вслед ему оранжевые брызги.
На заднем плане взорвавшийся аэробус еще успевал зайти на посадку.
Миклуха и Маклай сразу после обеда отправились в засаду. Погода благоприятствовала: небо было бардовым и предельно ясным, химический дождь шаманы обещали только на послезавтра.
По дороге хотели стрельнуть курева, но атакованный караван ответил шквальным огнем. Отступили. Дойдя до Датой Заимки, напоролись на штук пять каких-то уродов. Серые, высокие, в капюшонах и с рюкзаками. Ходят меж деревьев и шепчутся.
Маклай подумал: “чьи уроды будете?”, а Миклуха бросил им гранату.
Уроды поймали.
Дальше шли веселее, покуривая трофейную махорку и ругая мировую проституцию. К шестнадцати ноль ноль с половиной вышли на точку.
– Хорошее место, – с вызовом сказал Миклуха.
Никто не откликнулся.
Маклай установил пулемет и пошел любоваться красотами природы.
Фиолетовые отсветы солнца рисовали незабываемые узоры на опавших зеленых листьях. Из-за ближайших кустов поднималась тонкая голубая струйка тлеющего газа. Видать, трубы залегали где-то неподалеку…
Скоро махорка кончилась, и Миклуха ушел в лес за поганками. Вернулся с целой охапкой, свалил грибы на пень и стал резать их на козьи ножки. Маклай отказался по идейным соображениям: заявил, что отцы так не делали и деды этого не простят.