“– Нет у нас времени на танцы, когда гибнет Земля, – сказал Снорк.
– Ну немножечко! – умоляла фрекен Снорк. – Ведь Земля погибнет только через два дня!”
Туве Янсон
Преддверье. Действующие лица уточняются.
– “Тогда не было ничего существующего и ничего несуществующего; не было ни воздушного круга, ни неба вверху. Что же двигалось? Где? Под чьим покровом? Была ли вода бездонной?”. У нас что, сборник вопросов и ответов?
– Читай дальше.
– “Не было тогда ни смерти, ни бессмертия, ни смены дня и ночи. Единое дышало, не колебаемое ветром, по собственной силе, и кроме этого, ничего другого не существовало”. Более или менее…“Была тьма, окутанная тьмою; и вначале вся эта масса вод была неразличима. Только громадное единое, заключенное в пустом пространстве, было силой искупления”. Какого еще искупления? Про искупление должно быть позже.
– Дочитай до конца.
– “Прежде всего, пробудилась в нем воля, и это было первое проявление духа…”. Дух у него, кстати, был всегда.
– Не мели чепухи, Херувиил. Откуда у него мог быть дух?
– Слушай, такое впечатление, что это не я, а ты заказывал текст.
– Не нравится?
– Моисей лучше придумал.
– Тогда сами концовку и сочиняйте.
– Давай не будем вставать в позу.
– Давай. Но эсхатологию продаю только в комплекте.
Объемная карта висела посреди комнаты. Земля на ней волей Самоэля казалась черной, наши войска – бардовыми, а остальные – испачканными в зелени. И те, и другие расползались по шарику злокачественными опухолями, иногда накатываясь друг на друга. Трубил маленький шофар.
От этого звука Азазель поминутно морщился и просил его отключить. Бонапарт не слушал. Нахмурившись, он ходил взад-вперед мимо карты и короткими репликами срезал предложения Фридриха. Барбаросса, обижаясь, громко кричал и тыкал пластилиновыми пальцами в медленно вращающийся мир. Деникин вообще стоял в стороне, скрестя руки на груди. Думал. Иногда закрывал глаза.
Ставка. Кто-то решил, что она выглядит именно так.
Я понятия не имею, зачем она вообще нужна. Все равно войска двигаются не сообразно ее решениям, а подчиняясь логике финала. У меня такое чувство, что кто-то просто плохо прописал роли в сценарии, и мы теперь обязаны изображать аномальные страсти и совершать идиотские движения...
Мы здесь, потому что мы герои эсхатологического эпоса. Нас очень давно придумали и вставили в декорации. Несколько раз снимали в малобюджетках, а потом убрали в запасники…
Где мы и пролежали до пожара на складе.
– Башня, – сказал Асмодей, – мы совсем забыли про Башню.
Азазель ответил, что все прекрасно помнит, и напоминать ему не нужно, Маммона ни о чем таком раньше не слышал, а Самоэль по обыкновению промолчал.
– Между прочим, это может быть даже интересно, – заметил Асмодей. – Нам нужно туда кого-нибудь отправить.
И все посмотрели на меня.
Между быстро темнеющим небом и выжженной землей, не находя себе места, кружился пепел. Маленькие черные смерчики вскидывались вверх и тут же опадали, оставляя золу в покое на несколько мгновений…
Как ни странно, здесь еще были мгновения. Время растянулось, потеряло очертания и какое бы то ни было значение, но осталось. Впрочем, мне было известно об этом заранее…
Сижу и, наверное, о чем-то думаю. А что я еще умею?
Пустой дом, совсем недавно живой и новый. Стекло окон лопнуло, крыша провалилась. Трупы.
Но к ним я привык.
Быстро ко всему привыкаю...
Мое время – одна точка, и это был забавный эксперимент – заставить меня в ней жить.
Я родился, и это самый прискорбный факт автобиографии. Дальше было легче.
Попал в чью-то армию и воевал. Убивал и несколько раз был убит. Однако выжил. Кто-то очень хотел, чтобы я выжил, а у меня не было сил сопротивляться. Я иногда думаю, что у меня нет на это сил и сейчас...
А потом было много чего. Штыковые бои и газовые атаки, бомбы с аэропланов и голод. Хиросима и Камбоджа…
Порой мне казалось, что некто, кого я даже не называл по имени, осязаемо держит пальцы на моих веках.
– Смотри! – говорит он. – Смотри и все запоминай.
Сначала я кричал и вырывался, я пробовал закрыть глаза и никогда их больше не открывать. Я плакал и просил, чтобы меня отпустили. Но постепенно перестал сам себе верить...
Я выглянул в образовавшуюся на месте окна дыру. Совсем рядом с домом землю ломают снаряды, разлетаются грязные брызги, в воронках булькает коричневая жижа.
И что-то еще... Что-то важное, но не сразу заметное.
Серое солнце?
Левее того квадрата, по которому работает артиллерия, бредут люди в красных куртках. Партизаны.
Говорят, быть партизаном сейчас лучше всего. Их любит народ. Их не любят ангелы. Сами партизаны тоже кого-то любят, а кого-то нет. Народу и ангелам об этом знать не обязательно.
А еще они объявили всеобщую мобилизацию...
– Хватит уже, – обернувшись, закричал предводитель краснокурточных, – теперь будем искать дьявола!
Ну что ж, будем, так будем.
Искать дьявола – старинная забава. Ее равно любят святые старцы, народные избранники и домохозяйки. Первым делом нужно сплотиться в единое целое. Это не так просто, но вполне достигается тренировками. Затем следует распределить обязанности и выстроить себя в жесткую вертикаль власти. Избрать лидера…
Выборы лидера тоже старинная забава, но об этом как-нибудь в другой раз.
Когда же лидер найден, и от него уже никуда не деться, самое время оказаться достойным. Страны, народа, демократии, того же лидера, наконец…
Исход такой. Над тобой подержат свечку и высморкаются в рукав. Может, пообещают отомстить или, для разнообразия, помнить вечно… Вы же ведь не забываете тех, кого следует помнить вечно?! Небось, посреди ночи разбуди, наизусть расскажете? Так и думал…
Итак, выйдет постановление, чтить тебя вечно. Так, чтобы и само слово “чтить” уже забылось, а совершать почетный ритуал все продолжали. Твое земное топтание по закоулкам, иногда называемое “путем”, прервется, и…
В общем-то, все.
Кого-то может заинтересовать, где же, собственно, сам дьявол, с охоты на которого все началось?
Наступает время тайны. Смысл не в том, чтобы искать дьявола и не в том, чтобы его найти. Если поверить, что и смысл, и дьявол все-таки существуют, можно предположить и то, что они не пересекаются. Как параллельные прямые. А человек ищет смерти, хотдога и ненавязчивого разврата.
Получается, именно об этом и кричит среднестатистический индивидуум, призывающий искать дьявола. Для него это идеал и духовная ценность.
Только вот вряд ли дьявол позволит среднестатистическому индивидууму себя найти.
Я знаю, он не любит факеров и лузеров.
Архангелу Херувиилу снилось, что он видит сон. Это было нелепо и смешно. Херувиил улыбнулся и добавил звуку стереоэффект…
На экваторе началась метель, и заснеженные деревья падают, не выдерживая тяжести засыпавшего их снега.
Дети, сидя на песке, играют в счастье и все время проигрывают. Кубиков, чтобы построить жизнь, так мало… Не хватит даже на одного. И они лепят их из песка и глины…
А по лестнице в небо идут мальчики с зелеными повязками на головах. Они склонили головы перед ведущим их ангелом и не видят, что у ангела нет глаз.
Люди прыгают из окон, с крыш и мостов, и больше не соприкасаются с землей. Они больше ей не нужны. Наверное, многим хочется заплакать, но слезы перестали быть болью.
Вавилонская башня вросла в небо, и небо дрогнуло. У ангелов прорезались стрекозиные крылья, и они в ужасе сломали строй.
Голос за кадром монотонно читал:
– И открылся мне день, когда солнце стало в небе, чтобы никогда не спускаться боле. Огонь адский вырвался из земной клети, в какую заключен был, карая грешивших пред лицом Бога своего и не раскаявшихся.
Видел я Ангела Господня, очей исполненного, и рек тот Ангел: “Да станет вода камнем”.
И сделалось так.
И страдали в огне и корчах лишенные милости Божьей. Но не было им смерти.
Птицы падали на землю, едва взлетев, ибо воздух стал болью. А всякий зверь и рыба, и жаба, и сколопендра многоногая бежали земли и воды битв, но не находили иных.
И рек Ангел: “Гнев Божий да падет на неправедных”.
Окрасилось тогда видимое очами в кровь. Мор прошел по градам великим, как пасть Левиафана. И Асмодей вышел из предела своего, и взял всякого за десницу его.
И лик Ангела обратился ко мне и рек: “То видит всякий: ты и ближний твой, и брат твой, и другой праведный. Но того не видите, что и Зверь именем Антихрист вышел уж из Бездны и зрит землю с болью ее.
Имеющий глаза да увидит его и рать, что ведет он...
Никакой рати Херувиил не увидел. Вместо этого из неясного сумрака на заднем плане резко вырвалась вперед каменная арка. Весь остальной мир разом щелкнул и схлопнулся.
Теперь кроме арки просто ничего не осталось.
Можно делать шаг, можно не делать, но она теперь со всех сторон. И вроде бы камень совсем рядом, но нет рук, чтобы его коснуться…
Дальше не было ничего. Пространство и время убили друг друга, и на месте их последней битвы огромным трупом зияла пропасть. Херувиил смотрел, как в нее скатываются последние осколки мироздания и не знал… может быть, впервые не знал.
Он закрыл глаза и стал смотреть на часы. Старые квадратные часы с живым маятником и минутной стрелкой, идущей против своей траектории. Он подумал, что надо бы показать ей верное направление, и даже протянул руку, но стрелка исчезла, и пальцы коснулись пустого циферблата. Херувиил прижал к нему ладонь, ощущая тонкие уколы холода там, где были деления N, O, S, W.
А маятник по-прежнему резал воздух уверенными движениями…
Сон кончился.
Херувиил встал с кресла и с закрытыми глазами прошелся по комнате. Часы с пустым циферблатом повисли где-то на сколе реальности…
Дойдя до телефона, архангел снял трубку и, взвесив ее в руке, вздохнул. Глаза все-таки придется открыть.
– Барышня, – сказал он в мембрану, – дайте мне, пожалуйста, приисламские чертоги.
В глубине линии тут же возникли длинные хриплые гудки. Они тянулись и тянулись, не меняя тональности, и Херувиил даже взялся их считать. Семнадцать, восемнадцать…
– Слушаю, – сказал сонный голос.
– Салман, ты?
– Я, – согласились на том конце провода, – но автографов сегодня не даю.
– Я тоже. Но все-таки потрудись пробудиться.
Херувиилов собеседник, икнув, поковылял куда-то от телефона – было слышно, как шаркают тапки.
– Готов, – вернувшись, сообщил он. – Почти.
Херувиил вдруг задумался.
– Салман, – сказал он, – ты новых книг случаем не пишешь?
– Да, нет, вроде бы… А что, беспокоят?
– Беспокоят, – повторил Херувиил, – да… такие, знаешь, парни в зеленых повязках, арка триумфальная… крылья от дохлых стрекоз… ничего подобного?
– Нет, – сказал Салман, – не в курсе.
– И не знаешь, кто бы мог?
– Извини, я последнее время несколько… отошел… от дел.
– Хорошо подбираешь слова, – признал Херувиил, – в следующей жизни возьму креативным спичрайтером.
Салман подавился смехом и долго кашлял в трубку. Херувиил ждал. Собеседник все же остался жив; он немного помолчал и сказал уже совершенно другим голосом:
– А она будет?
Лишнее, подумал Херувиил, опять позволил лишнее.
– Военная тайна, – отрезал он.
– Служу Аллаху и пророку его Мухаммаду, – не совсем по уставу отозвался Салман.
Херувиил усмехнулся:
– Ладно, прощай союзник.
– Прощаю…
Архангел положил трубку, обвел взглядом комнату и снова подумал, что зря не взял с собой курево.
– Очень не хватает, – сказал он сам себе.
Отыскал на столе неправленый экземпляр сценария и сел его читать. Когда дошел до описания зимы, дверь отъехала в сторону, и возник Вишну. Пурпурный, улыбающийся, с каким-то хмырем в черных очках начальника мафии.
– Твоя охрана? – с издевкой поинтересовался Херувиил.
– Не угадал.
– Тогда кто?
Вишну прищурился.
– Ты хорошо знаком с иранской мифологией?
– Да не сказал бы.
– Тогда не бери в голову.
Херувиил пообещал, что не будет, а сам подумал, что поддерживать отношения с индуистами все сложнее.
– Ариман, – представился “начальник мафии”.
Херувиил кивнул.
– Заказ привезли?
Вишну достал из кармана бумажку и долго вертел ее в руках.
– Итак, – сказал он, – семь чаш. Я правильно излагаю?
– Лучше бы одну сверху на всякий случай.
– Угу. Значит, документы в порядке. Это радует… Однако чаш у нас только четыре, ну, если не считать еще одну с отбитым краем.
Херувиила охватило мрачное предчувствие. Он принял из рук индуистского посланца опись затребованного инвентаря, внимательно изучил графы “Брак” и “Страховые случаи”, после чего вернул ее обратно.
– И почему же у нее отбит край? – спросил он, глядя в сторону “начальника мафии”.
– Не помнишь? – уточнил Вишну.
– Не знаю, почему я должен это помнить.
Вишну сделал жест своему спутнику.
Ариман снял с плеча спортивную сумку, расстегнул две молнии и осторожно вытащил из ваты некрашеную глиняную миску. Он покачал ее на руке, удостоверяясь, есть ли внутри жидкость. Жидкость была.
– Передавать, Пурушоттама? – спросил он.
Вишну не возражал.
– Видишь скол? – спросил он Херувиила.
Архангел не ответил.
– И все равно, надо полагать, не помнишь?
Херувиил опять промолчал.
– А между тем, – продолжал Вишну, – даже я припоминаю, как вы взяли со склада первую чашу и для смеха плеснули в мир срамные болезни.
Херувиил попробовал напрячь память, но из всей вселенной образов к нему явилась собака с грустными глазами, которая сиротливо смотрела на архангела и просила опохмелиться.