— Всеми четырьмя?

— Наверное.

Кай покачал головой.

— И Космонавт по-прежнему чешет языком?

— Нет, теперь другой кто-то.

— Ага. Ну, ладно, сейчас пойду сам посмотрю.

Настя отставила утюг и взяла новую блузку.

— Делать, что ли, нечего?

— Почему нечего? Мы с Ольгой идем в театр, а митингуют они как раз на площади.

— Все равно... Кстати, ты уверен, что вы мимо них проберетесь?

— Проберемся. В крайнем случае, служебные входы откроют...

Чай был холодным, а греть его не хотелось. Кай отломил кусок вафли и стал задумчиво его жевать.

— Пойду собираться, — сообщил он Насте.

— Удачи.

Он вернулся в комнату и выключил лампу. И так светло.

Достал из шкафа черный костюм и минуты две выбирал между черной и бежевой рубашкой. Предпочел черную. Поперебирал галстуки и, вздохнув, закрыл дверцу.

Все одинаковые, подумал Кай, никакой разницы. Да и не люблю я их.

Он прошел в коридор и посмотрел на себя в зеркало. Темноволосый загорелый парень с чуть раскосыми глазами. На шее цепочка с кусочком янтаря вместо кулона. В ухе – серьга-гвоздик с литерой Ю. Это потому, что отца звали Юлием...

Стало грустно.

— На что идете-то? – спросила из кухни Настя.

Кай выдавил из себя улыбку.

— На мюзикл, сестренка. Говорят, фантастическая вещь. “Штаны” называется.

Трибуна, собранная из больших деревянных кубов, обтянутых рваной белой тканью, находилась в сплошной осаде. Толпы парижан, сочувствующих мало рожающим женщинам и идейным карасям не только не рассеивались с наступлением вечера, но наоборот прибывали.

Слегка потолкавшись в задних рядах, Каю удалось войти в гущу событий метров на десять. Когда дальнейшее продвижение стало казаться маловероятным, да и небезопасным, он остановился. Кай оглядел ближайших санкюлотов и из всего разнообразия фауны выбрал небритого мужика лет пятидесяти. Пролетарий выгодно отличался от остальных кустистыми бровями и революционным цветом лица.

— Мужик, — вполголоса обратился к объекту Кай, — мне по нужде отойти нужно было. Чего говорили-то?

Санкюлот, пожевав губами, обернулся.

— Что-что... – пробормотал он после внушительной паузы. – Говорят, в церквях Макдональдсы пооткрывали, в школах вместо Пушкина сникерсы... плюс десять процентов бесплатно...

— Ага, — согласился Кай, — другого и не стоило ожидать.

Мужик отвернулся и заорал: “Вива, Куба”! В толпе тут же запели матерную песню о дружбе народов.

Кай посмотрел на сцену. Здесь с успехом разворачивалось действие. Двое молодых людей бросали в толпу значки, один – не столь молодой – вынес картонку с изображением американского президента и, сняв штаны, показывал ей зад.

Собравшиеся время от времени одобрительно рукоплескали, а в перерывах можно было услышать невидимого с площади оратора.

— В американских газетах окопались недобитые проститутки и педерасты!

— Ур-ра-а!

— Девушки выходят замуж не девственницами, а уже извращенками!

— Доло-ой!!

— В то время, когда наш народ героически борется с западной гадиной, его пытаются развратить сексом! — Слово “секс” оратор произносил особенно гнусно...

Кай покачал головой и по-английски пожелал трибуну всех благ. Делать здесь больше было нечего, и он стал пробираться сквозь толпу, забирая в сторону церкви.

Когда впереди оставалось всего пять-десять рож, его схватили за руку.

— Ты-то что здесь делаешь, — сказал над ухом голос деда, — американских шпиенов пришел проклинать?

“На свободу” они вырвались вместе. При всей внешней непохожести улыбались одинаково ехидно.

— Слушал твоего Гагарина, — сказал дед, поправляя шляпу. – Редкостный пройдоха. Но бойкий.

Кай кивнул.

— Что есть, то есть. А тебя-то как сюда занесло?

Дед усмехнулся.

— Пришел послушать, как мы будем завтра жить.

— Не впадай в панику. Так мы жить не будем.

— Посмотрим... Сейчас многие хотят, как это говорилось, получить мандат от народа...

— Какие ты, дед, слова знаешь неприличные.

Они свернули на Аллею Имени. Здесь было гораздо тише. Из всех скамеек занята была только одна – на ней очень по-пионерски сидели парень и девушка.

Дед опять заговорил на свою любимую тему.

— Какую страну просрали, — мечтательно сказал он. – Ведь город-то был... Люди опять же...

— Что, и людей, скажешь, просрали?

Дед замедлил шаг.

— Ты поосторожней с этим, — сказал он, оглядываясь. – Мало ли...

— Да брось ты играть в разведчиков. Кому мы на фиг нужны?

— Может, и никому...

Кай пинал камешек.

— Дед, в этом городе работают разве что голуби. И то сезонно... А если бы у нас осталась хоть какая-нибудь, пусть самая завалящая спецслужба...

— Конечно-конечно, — сказал дед, сдвинув брови, — именно так и кажется. Кажется, что могут сделать эти люмпены, что собрались сейчас на площади. Но могут, Кай. Могут.

Камешек улетел в траву, идти за ним не хотелось. Кай взглянул на часы.

— Ты куда-то спешишь? – насторожился дед. – Я тебя задерживаю?

Кай помотал головой.

— Ничего ты меня не задерживаешь. Мне вон через двор перейти, и я у театра. Да мне еще и не сейчас.

— Смотри.

— Смотрю.

Они прошли мимо распотрошенной урны. Потом мимо второй такой же.

— Скоты, — сказал дед неожиданно зло. – Мы ведь когда сюда съезжались... Кругом доносительство вперемешку с политкорректностью, а здесь Париж! Париж, Кай, понимаешь?

— Не знаю, дед. Иногда, кажется, понимаю.

— Париж, — продолжал дед. – Со всех стран ведь... нет, буквально со всех... Казалось бы... – он махнул рукой.

— Знаешь, — сказал Кай, — зря Штаты затеяли культурную экспансию. По крайней мере, на бывшей славянской территории... У русских есть потрясающее качество: они гадят везде, куда бы не пришли.

— То-то они у янкисов нагадили.

— И у янкисов тоже. Мы их в какой-то мере сами и создали: боялись, молились, равнялись на них... что теперь удивляться. Уродово войско, уродова идеология и уродово...

— Словоблудие, — перебил дед. – Еще скажи, что Штаты живут только в нашей голове.

— Некоторые так и считают...

Кай снова взглянул на часы.

— А вот теперь и вправду пора. Продолжим нашу дискуссию в другой раз.

— Ладно, иди.

Они пожали друг другу руки, и Кай свернул направо.

— К сожалению, дело в другом, — сказал дед уже за его спиной, — дело в том, что народ — как куча перегноя. Даже если в нее накидать лепестки роз, благоухать она будет крайне недолго. А потом масса станет однородной...

Когда свет погас, некоторое время ничего не происходило. Слабо играла музыка, но Кай не был уверен, откуда идет звук – со стороны кулис или с правого балкона.

Наконец, зажглись софиты, осветив декорированную под кирпичные развалины сцену и стоящего посреди нее человека. Неизвестный был одет в черный кожаный плащ и сиреневые шаровары. На голове – чалма, на ногах – сафьяновые туфли.

— Слушай, — шепотом спросил Кай, — а кого он олицетворяет?

Ольга вздохнула.

— Если я скажу, что Будду, тебе от этого станет легче?

— Несомненно.

Обладатель сиреневых шаровар тем временем обошел сцену по периметру и остановился на самом ее краю.

— Луна, — многозначительно сказал он и посмотрел в партер.

В партере задумались.

— Луна, — с той же интонацией добавил актер, — опять в зените, и нет мне счастья, грешному... Луна.

Теперь уже отчетливо играл оркестр. На сцену выскочил небольшой цыганский табор и принялся водить хороводы вокруг нового воплощения Будды.

Кай взял у Ольги бинокль и стал разглядывать танцующих. Ему открылось, что и цыгане и цыганки обряжены в широкие красные штаны.

— Дивно, дивно придумано, — громким шепотом сообщила сидящая впереди женщина своей подруге.

Когда табор сделал свое дело и отправился обратно в закулисье, выяснилось, что исполнитель главной роли уже без плаща, но с пилой в руках. Он кивнул зрителям и принялся баюкать ножовку.

— Подруга дней моих суровых, — обратился к ней актер, — ужель та самая, и ты?

Пила отозвалась длинным заунывным звуком.

— Эх, яблочко, — неожиданно высоким голосом заорал шароварный герой и снова ущипнул пилу, — нет счастья грешному и штанов у меня нету здешних вот...

Минут через десять Кай и Ольга тихо выскользнули из зала.

— Лучше бы пошли на экстремальный секс, — заметил Кай.

Ольга пожала плечами.

Они вышли из театра и нырнули в одну из подворотен. На улице темнело, но было еще тихо. Часы на башне скромно ударили один раз, и снова все смолкло.

Кай задрал голову и долго смотрел на небо.

— Звезды сегодня будут отличные, — сообщил он.

— С чего ты взял?

— А я их чувствую.

Асфальтовая дорожка кончилась, уперевшись в высокую решетку. Самое время было сворачивать налево, но Ольга остановилась.

— Никогда не думала, — сказала она, — что в мэрии тоже могут отключить свет.

— А что, для них энергетического кризиса не существует?

Ольга пожала плечами.

— Все-таки жалко как-то...

— Их или нас?

— Всех. Может, и нам придется сюда пойти.

Кай посмотрел на нее искоса.

— Зачем?

— Не знаю... – она вздохнула. — Брат сегодня прошел реадаптацию, я его тоже спрашиваю, зачем, а он молчит. Вряд ли сам понимает.

— Ну, он-то понятно зачем. Он с тобой поедет.

— А тебе кто мешает?

Кай встал на бордюр спиной к мэрии и пошел, расставив руки в стороны.

— Я сам себе мешаю, — сказал он.

Ольга, склонив голову, молча шла рядом.

— Я мешаю себе во всем. И тебе мешаю во всем. Если бы ты унаследовала замок и состояние дедушки-миллионера... а ты едешь работать. И вообще – я никогда не пройду реадаптацию.

— Брезгуешь?

— Нет, боюсь. Я не умею ничего, кроме как говорить и писать. А еще я подвержен заблуждению, что делаю это неплохо. Скажи мне, что еще я делаю неплохо?

Ольга молчала.

— Вот и мне добавить нечего... Я не хочу, потому что не могу. И не могу, потому что не хочу... Так получилось.

— Хорошо у тебя все получается.

— Не думаю. Помнишь старую байку: “ — Почему люди не летают, как птицы? – Да потому что они — лошади”. Так вот, я себя именно так и чувствую.

Кай спрыгнул с бордюра и протянул Ольге руку. Та покачала головой.

— Не надо меня отговаривать.

— А я тебя и не отговариваю, Оля... Может быть, я лошадь, но ведь не идиот. В конце концов, мы все принимаем решения. Не всегда нужные и правильные. Но сами...

Ольга провела ладонью по лицу.

— Это ты словами не отговариваешь. А ведешь себя так, будто... – она даже задохнулась, — будто... я просто не знаю...

Кай покивал.

— И я не знаю. Прости.

— За что?

— Да за все. Хоть раз я попрошу у тебя прощение за все. Можно?

Ольга хотела что-то сказать, но Кай ее перебил.

— А даже если нельзя, я все равно попрошу. А ты меня прости. Оля, мне очень важно, чтоб ты простила. Очень.

Ольга судорожно сглотнула, но слезы все равно потекли. Она остановилась и закрыла глаза руками. Кай обнял ее за плечи.

— Какой ужасный год, — сказал он. – Никогда бы не подумал, что может быть такой ужасный год... а я не верил в фатальные цифры...

Ольга плакала, уткнувшись в его черную рубашку. Быстро темнело, и на небе проступали звезды.

Кай думал непонятно о чем. Так пусто, что ни о чем не думается, а на другую волну себя не настроишь. И ждешь дождя. И не дождешься...

— Лошади, — сказал Кай и закрыл глаза, — какие же мы все-таки лошади...

С тех пор, как Гагарин оказался в Париже, он живет на улице Просвещения. С матерью и собакой.

Квартира у них большая, вид из окна – на реку, да и район хороший. Кай приходит сюда несколько раз в неделю, а еще ни разу не получил по лицу. Сказочное место.

Гагарин — один из немногих избранных, кто не ощутил неудобств от отключения лифта. Спускайтесь с небес на землю, говорит он, перебирайтесь на третьи-четвертые этажи, и у вас тоже не будет проблем. В чем-то он прав, конечно...

Кай остановился у подъезда и несколько раз ткнул пальцем в цифры домофона. 212 – день и месяц рождения... Домофон не отреагировал. Кай набрал код еще раз, а потом просто дернул на себя дверную ручку.

Закрывающая вход металлическая пластина скрипнула и уползла в сторону.

Кай хлопнул себя по лбу и вздохнул.

— Идиот, — сказал он, — света нет, а домофон должен работать?

В подъезде было чернильно темно.

Кай держался одной рукой за перила, а другой периодически хлопал по стене. Его не покидало ощущение выпадения из пространства.

Добравшись до квартиры Гагарина, он неожиданно задумался. Удобно ли ломиться к Космонавту в это время суток, и сколько сейчас, собственно, времени? Кай раза четыре пересек туда-сюда прямоугольник этажа, и, так ничего и не решив, постучал.

К его удивлению, голос гагаринской матери тут же спросил, кто там.

— Иоланта Марковна, извините, это Кай.

Дверь открылась. Высокая, еще совсем не старая женщина задумчиво посмотрела в глаза гостю.

— Иоланта Марковна, я понимаю, еще рано, — Кай попробовал улыбнуться, — но я думал, Сашка уже не спит.

Женщина кивнула. Она снова пристально посмотрела на Кая и, ничего не сказав, исчезла за “мраморной” дверью.

— Очень интересно, — сказал сам себе Кай.

Он разулся и потопал по длинному упирающемуся в кухню коридору. На правой от Кая стене висел большой канделябр с двумя маленькими оплывшими свечками. Даже от них было светло.

Из ванной выглянула морда Ирода – гагаринского сеттера. Карие глаза за несколько секунд оценили новый объект, не нашли в нем ничего интересного и снова исчезли.

Кай два раза стукнул в дверь космонавтской комнаты и тут же вошел.

Свечей здесь не было. Пахло жжеными спичками и лекарствами.

— Гагарин, — позвал Кай, — вставай, время собираться на Луну.

В углу вспыхнул огонек.

— Хорошая вещь – зажигалка, — сказал Гагарин, — дешевая и практичная.