Париж...
Квадрат в форме лица.
Самолет в виде кривой.
Любимый мой! Пойдем со мной
В тот край, где Париж растет зимой...
Б. Гребенщиков
В названии кинотеатра еще горели несколько букв. Нужно было сложить их в слово, но Кай не знал французского. Не знать французский стыдно... но выгодно. И это больше всего бесит – могут подумать, что ты прошел курс реадаптации... Сейчас многие его проходят.
— Смотри, — Гагарин ткнул пальцем в темную афишу, — Они сегодня “Мгновения” показывают.
Кай покосился на мокрый кусок бумаги, но ничего не увидел.
— Врешь ты все, этот зал месяц как сдох.
Гагарин хмыкнул.
— Именно поэтому и показывают. Ты что, не знаешь, в закрытых кинотеатрах всегда идут “Мгновения” и “Щит и меч”.
— Потому что их любит президент?
— Потому что народ любит президента...
За последние полгода ультрамариновая коробка кинотеатра сильно обветшала. Она стала мятой и неуклюжей. Над входом проступили тусклые пятна, а одну из ажурных дверок выломали. Скорее всего, на память.
Кай открыл оставшуюся створку и шагнул внутрь.
— Странный запах, — сказал вошедший следом Гагарин, — гигиенический какой-то. Как в зубоврачебном кабинете.
На полу лежала стопка афиш, призывающих прийти на фильм – национальную идею. Отвалившаяся со стен штукатурка местами закрывала текст, и образовывающиеся слова казались Каю очень забавными. Он толкнул стопку ногой и улыбнулся, глядя, как разлетаются листы. Что может быть лучше, чем топтать патетику?
— Пойдем в зал, — сказал Гагарин, — еще пропустим самое интересное.
— Сейчас, — и Кай повторно пнул афиши.
Над кое-где целым полотнищем экрана поблескивала надпись:
“Да здравствует наше прошлое —
светлое будущее всего человечества”!
Ниже когда-то была подпись, но теперь об авторстве оставалось только догадываться.
— Тут разве что призрак Штирлица может бродить, — заметил Кай, оглядывая ряды одряхлевших кресел.
Гагарин пожал плечами.
— Может, это даже лучше.
— Может.
Гагарин нагнулся и поднял с пола значок.
— Неизвестному, — прочитал он.
— Герою?
— Не знаю, тут неразборчиво.
— Наверное, такие выдавали за просмотр национальной идеи.
— И комиксы с кратким изложением.
Кай поморщился.
— Дурак. Комиксы и тогда уже были запрещены.
Они вышли из кинотеатра и наткнулись на дождь. Некоторое время пытались его игнорировать, но стихия становилась все неистовей.
— Говорят, в культурно-оккупированных областях ввели погодный контроль, — сказал Кай, поднимая воротник куртки.
— И тебе нравится эта мысль?
— Сейчас вот нравится.
Гагарин покачал головой и вытащил из кармана маленький складной зонтик-автомат.
— Дешево и сердито. Плюс произведено в Париже. – И он нажал на кнопку.
— Пижон, — сказал Кай.
— Мокрая курица, — парировал Гагарин.
— Вот и ты уже говоришь, как янкис...
Гагарин остановился.
— А в морду? – поинтересовался он.
— Говоришь-говоришь, my dear chicken.
— Chicken и мокрая курица разные вещи.
— Ага, как гамбургер и чизбургер...
Гагарин схватил Кая за руку.
— Ты меня чизбургером назвал? – шепотом спросил он. – Меня?
Кай выдернул руку. Он взглянул Гагарину в лицо и неожиданно для самого себя расхохотался.
— Космонавт, посмотри, на кого мы похожи...
Дождь продолжал лить. Гагарин и Кай шли по какому-то грязному переулку и рассматривали залепленные листовками стены. Бумага была испещрена иероглифами, не то китайскими, не то японскими.
— Вот здесь, — сказал Кай, тыча пальцем в размокший лист, — про ветер с востока. А вот здесь... здесь что-то о цыганских танцах.
— Ты думаешь, они будут все архивы сжигать? – невпопад спросил Гагарин.
— Не знаю. В Монголии, говорят, все сожгли.
Гагарин кивнул.
— Роман хотел написать, — пожаловался он. – Только зачем? Все равно ведь... – он махнул рукой.
— А я пишу.
— И на кой?
— Странный ты, Гагарин. Чтоб было.
Справа из дождя вынырнула мексиканская закусочная. Ее светящиеся круглые окна показались Каю иллюминаторами подводной лодки.
— Затонули и только глазами лупаем, — сказал он.
— Угу, — отозвался Гагарин, — пойдем, перекусим.
Народу в закусочной не было. Высокий бармен с грустными стероидными глазами протирал стойку и лениво перекидывался фразами с единственной официанткой. Большие грязные вентиляторы гоняли жару из угла в угол. На стенах экономно горели лампочки, похожие на свечи.
— Да-да, — говорил бармен, — уже пора. Сколько можно-то?
Кай и Гагарин прошли в дальний угол.
— Слушай, — сказал Кай, — не могу определить, какой столик лучше: на одном есть салфетница, на другом – солонка, а третий кажется самым презентабельным. Как быть?
— Собрать предметы роскоши в одном месте.
Они сели друг напротив друга, и Гагарин красиво по-разбойничьи свистнул.
— Вчера батька Сальвадор заходил, — сказал Кай, — будто бы есть сведения, что Дальний Восток еще держится. И наша половина Цусимы...
Гагарин несколько раз стукнул солонкой по ладони, слизнул немногочисленные белые крупинки и уставился в окно-иллюминатор.
— А что по этому поводу думает телевизор?
— Не знаю. Я его на звук кастрировал.
— Тоже дело, — согласился Гагарин. – И Настя не протестует?
— Так поздно уже протестовать.
Подошла официантка. Стандартная неопределенных лет тетка с комочками туши на ресницах. С сомнением поглядела на посетителей и, причмокнув, сказала:
— Буэнос ночес.
— Может быть, — не стал спорить Гагарин.
— Чего будем?
Кай и Гагарин переглянулись.
— Хлеба и зрелищ, — сказал Кай, — а там – посмотрим.
Официантка хмыкнула и направилась обратно к стойке.
— Понятливый тут персонал, — заметил Кай.
Гагарин не ответил. Он опять мучил солонку.
— Слушай, Космонавт, я с тобой поговорить хотел.
— Разговаривай.
Кай поводил глазами по потолку и кивнул своим мыслям.
— Ольга за границу уезжает.
— Куда?
— А есть разница? Не в твое Краснодарье, это точно.
— Далось тебе мое Краснодарье. Нет его уже. Сказано же: не-ту...
К столу приблизились две тарелки жареного мяса с картошкой.
— Все, что есть, — сообщила официантка, грохая мини-подносы на пластик.
— Мерси, — сказал Гагарин.
Картошка была остывшей и с отчетливым привкусом дешевого маргарина. Хлеб и напитки отсутствовали. Кай с интересом разглядывал некогда трезубую вилку, Гагарин вкушал пролетарскую пищу.
Неожиданно воспряли висевшие чуть правее стола динамики. “...В такое время – страшно за собак”, — лирично произнес женский голос.
— Это точно, — согласился Кай.
Гагарин посмотрел на него искоса.
— Что с Ольгой-то решил?
— А что я могу решить?
— Поехать вместе с ней, например.
Кай обозначил улыбку уголками губ.
— И что я буду там делать?
— А что будет делать она?
— Ольга – скрипачка. Ее возьмут даже без знания языка...
— Ну, и ты выучишь.
Кай покачал головой.
— Слушай, я передумал, давай поговорим о чем-нибудь другом.
— Поговорим...
Вчера по всему Парижу отключили свет.
Лифты не работают, рекламы молчат, а когда идешь по узкому берегу речки Сены, можешь запросто налететь на других прохожих. Кто-то разбил фонари с египетской тьмой, говорит об этом Гагарин. Ему виднее – он видел тьму в действии...
Всего год как приехал из какого-то Краснодарья... по-моему, это от границы на восток. И на карте показать не может. Нет этой байды на карте... И не надо, в общем-то.
Кай остановился у подъезда и с тоской посмотрел на свои окна. Четырнадцатый этаж. Высокие ступени и огромные лестничные пролеты... А мимо проходит негр... И почему победили аболиционисты?
Дверь оказалась открытой. Кай вошел в прихожую и мученически взглянул на сестру. Настя в ответ улыбнулась.
— Тебе звонили, — сказала она.
Кай поискал глазами табуретку, не нашел и, вздохнув, сел на пол.
— Из морга?
— Почти. Из твоего университета. Говорят, если ты послезавтра не сможешь придти, студентов отправят на стрельбы.
— Значит, пойду.
Настя фыркнула.
— Альтруизм как отличительное свойство морских свинок.
Повернулась и ушла на кухню.
— Вот обменяю тебя, Герда, на пару коньков, — задумчиво сказал Кай, — что будешь тогда делать?
— Еще раз назовешь меня Гердой, в ухо получишь.
Кай посмотрел в висящее напротив зеркало и подмигнул своему изображению. Изображение тоже подмигнуло.
— Ольга не звонила? – спросил он, поднимаясь.
— Нет. А должна была?
— Не уверен, — сказал Кай и поковылял к себе.
Окно было распахнуто, и из него отчаянно дуло. Кай прошелся по комнате, прикрыл его и сел за письменный стол. Кругом бумаги, диски, кассеты, а среди всего этого бедлама – пишмашинка. Старенький “Ундервуд”.
Кай перечитал уже напечатанное и несколько раз ударил по клавишам. К черной трети листа добавилась еще одна строчка.
С такими темпами надо писать исключительно гениальные произведения, подумал он, а могу ли я этим похвастаться?
Заглянула Настя.
— Эй, герой нашего времени, — позвала она, — иди, там по радио Сашка Гагарин светится.
Кай посмотрел на лист, тряхнул головой и пошел слушать.
Гагарин, безусловно, был сегодня в ударе. Он репортировал с площади Освобождения, где проходил левый митинг: брал интервью у редкостных отморозков, провоцировал случайно забредших горожан и топтал светлые идеалы.
— Митинг действительно левый, — говорил Гагарин, — уж вы мне поверьте. Здесь впервые я увидел видео к плакату: “В борьбе со здравым смыслом победа будет за нами”. Практически у всех глаза людей, посланных за водкой. У выступающего сейчас – особенно. Вам это может показаться странным, но сейчас все сами услышите.
В динамике что-то лязгнуло, и шумы площади наводнили эфир.
Оратора, правда, слышно не стало. Вместо его слов в воздухе носилось зычное “Ы-ы-ы!” периодически перекрываемое дребезжанием микрофона. Аудитория аплодировала через равные интервалы.
— Не правда ли, нагоняет тоску? – снова вклинился Гагарин. – Но сейчас попробуем разнообразить лекцию. Я поднимусь на трибуну... товарищ, не видите, я делегат... газета “Правда одна”... да... следующим... Господа, — обратился Космонавт к радиоаудитории, — сейчас состоится кульминационное выступление. Прильните ближе к своим приемникам и откроется вам...
Несколько секунд эфир заполняли только шумы, а потом вдруг истошно завопил Гагарин.
— Товарищи! – прокатилось по площади. – Я хочу рассказать вам о том, что происходит в оккупированных регионах! По заданию единомышленников и верных народу газет я проник в логово врага и запечатлел ужасы колониального режима.
Фоном гагаринских криков стал одобрительный гул.
— Я видел, как женщины рожают все меньше... — выкрикивал Гагарин, чередуя слова-гвозди с обвальными паузами. – Все меньше... и не от тех... Кругом желтые лица... Желтые лица, товарищи... и какие могут быть помыслы у таких лиц?! Правильно, товарищи... черные! У сдавшихся на милость капиталистов не остается ничего... у них отнимают даже камни в почках... По всем каналам показывают голый секс... и только по одному – секс одетый... Образование разваливается, торговля хиреет, караси не плодятся... они не могут смириться, товарищи... А мы, товарищи, неужели можем?! Нет, товарищи! Не смиримся, не станем карасями!.. Сплотимся в единое целое и большой толпой пойдем обратно... Да здравствует Париж, оплот мира во всем мире... от северной окраины до южной!..
Под массовые рукоплескания Гагарин отдалился от микрофона.
— Да-а, — протянул Кай, улыбаясь, — дела-а... Отрывается Сашка по полной программе.
Настя полувосхищенно-полунедовольно фыркнула.
— Ноги ему повырывают.
— Нет, — погрозил ей пальцем Кай, — даже не думай. Мы еще посмотрим, кто кого вскрывать будет.
Он зевнул и закрыл глаза.
— Спать пойду, самое интересное все равно уже кончилось.
— Спать вечером – вредно.
— Это смотря кому... Слушай, Настя, ежели не в тягость, разбуди меня через два часа, а?
Настя кивнула.
Кай открыл один глаз и посмотрел на сестру.
— Настька, а все-таки скажи, зачем ты покрасилась?..
Коридор походил на вентиляционную трубу. Под ногами – квадратные металлические листы в крупных заклепках. И на стенах листы. И на потолке... Он шел, и ботинки, соприкасаясь с металлом, не издавали никакого звука. Как будто все вокруг муляж, вылепленный из цветного пластилина...
А коридор постоянно петляет. Наверное, его изгибают специально.
Кому-то очень хочется, чтобы Кай побежал, чтобы он боялся потерять свет и несся, несся вперед.
Значит, бежать нельзя. Но и сбавлять темп тоже нельзя. Тогда точно потеряешь светящийся шар... Потеряешь, и все.
Он шел час за часом. А потом снова час за часом.
Ничего не менялось, только шар летел все быстрее, а Кай шел медленнее и медленнее, он чувствовал это. И когда труба сделала очередной поворот, а коридор стал прямой, света в нем уже не было.
Опоздал, подумал Кай. Совсем опоздал.
Он остановился и закрыл глаза руками.
И тут же открыл.
На столе горит не выключенная лампа. Тикает будильник. В кухне бормочет радио.
Кай потер глаза и встал. Посмотрел на часы – еще полседьмого. А в театр к восьми.
Пойти выпить чаю, подумал он. Кажется, и вафли оставались...
Настя гладила.
— Только хотела тебя будить, — сообщила она.
Кай одобряюще зевнул и полез в хлебницу.
— Что нового? – спросил он, извлекая из нее пакетик с вафлями.
— Ничего. Митинг продолжается. Уже требуют танками присоединить к городу Елисеевскую область.