Недавно я проводила мероприятие в ратуше одного городка на Среднем Западе. В зале собралась тысяча женщин, немного мужчин и несколько воркочущих младенцев. Когда пришло время публике задавать вопросы, я увидела, как в задней части комнаты медленно поднялась в воздух рука. Ведущий с микрофоном побежал к задним рядам, протиснулся и попросил встать поднявшего руку человека. Женщина с короткими серыми волосами и мягким, но серьезным лицом, медленно поднялась со своего места. На ней была толстовка с американским флагом и словом «Бабуля», выведенном поверх него пухленьким шрифтом. Когда она взяла микрофон, стало заметно, что у нее слегка дрожит рука. Мне она сразу понравилась.

– Здравствуйте, Гленнон, – сказала она. – Я слежу за вашей работой вот уже десять лет и пришла сюда задать вам вопрос, который боюсь задать кому-либо другому. Я чувствую себя… сбитой с толку. Мой племянник стал племянницей. Поймите, я люблю его… Простите – ее. А моя внучка в прошлом году ходила на выпускной с мальчиком, а в этом – с девочкой. И… вы ведь тоже «нетрадиционной ориентации», верно? Я не хочу никого оскорбить, просто не понимаю – почему в последнее время все вдруг стали такими?

Зал замер. Повисла тишина. Море лиц, обращенное к той женщине, медленно отхлынуло ко мне. На меня смотрели широко распахнутые глаза. Я прямо почувствовала, как весь зал погрузился в неловкость. За нее, за меня, за всех нас (О Боже, так это оскорбительно или нет? Нельзя о таком спрашивать? Гленнон разозлилась? Но ведь и правда, почему это в последнее время вдруг стало так модно быть геем или лесбиянкой?) Все заволновались, что этот вопрос поджег некий фитиль, и сейчас все взлетит на воздух. Я поняла, что лед, наконец, тронулся. Благослови Господь храбрецов, которые не боятся задавать неудобные вопросы, именно они будоражат нас и помогают двигаться вперед.

– Спасибо, что задали этот вопрос, большинство боится даже признаться, что их это интересует, – сказала я. – А незаданные вопросы часто превращаются в предрассудки. Вашим племяннице и внучке повезло, что у них есть вы. Скажите, пожалуйста, как вас зовут?

– Джоанна.

– Спасибо. У меня есть догадка, почему в последнее время появилось так много представителей нетрадиционной ориентации, Джоанна. Я думаю, это все чертово ГМО виновато.

По всему залу прокатилась волна смеха от облегчения. Некоторые дамы смеялись так, что у них слезы выступили, словно мы сидели на некоем собрании органических баптистов. Когда смех стих, я предложила всем сделать глубокий вдох. Приятно было – и смеяться, и переводить дух после смеха всем вместе. Не обязательно же, чтобы все было так натянуто и серьезно, в конце-то концов. Это жизнь, а мы – просто люди, пытающиеся понять друг друга. И самих себя. И когда все выдохнули, я сказала что-то в таком духе:

– Есть некие дикие, таинственные силы, которые живут в нас и между нами и которые мы никогда не могли постичь. Например, вера. Или любовь. Или сексуальность. И нам часто становится неуютно из-за того, что мы не можем понять их или проконтролировать.

Поэтому мы взяли, к примеру, сырую веру – загадочный, неопределяемый и переменчивый поток между людьми и божественным началом, и упаковали его в понятную обертку – религию.

Или вот сексуальность – тоже загадочный и неопределяемый поток между людьми – и расфасовали его по сексуальным ориентациям.

Как воду по стаканам разлили.

Вера – это вода. Религия – стакан.

Сексуальность – вода. Ориентация – стакан.

Мы создали эти стаканы, чтобы обуздать неконтролируемые силы.

И потом сказали людям: выберите стакан, вам какой, традиционный или «нетрадиционный»?

(И кстати, если выберете второй, скорее всего, окажетесь беззащитны перед законом, вас предадут остракизму и отлучат от Господа. Так что выбирайте с умом.) Вот поэтому люди испокон веков и пытаются втиснуть свое бескрайнее и полное жизни «я» в узкий, тесный стакан, начисто игнорируя свои эмоции, голос интуиции и воображение, потому что именно этого от них и ждут. Многие медленно задохнулись в своих крошечных стеклянных клетках, потому что им приходилось втянуть в себя все, что можно, чтобы в них втиснуться.

Однажды какая-то женщина где-то, по какой-то невероятной причине, следуя неведомой отваге, наконец признала своего внутреннего зверя. Решилась довериться своим чувствам и знаниям и вообразить то, чего еще никогда не было прежде – жизнь, в которой она могла бы стать свободной. И больше ни секунды не пожелала оставаться взаперти. Она захотела высказать все то, что накипело, и гори оно все огнем. Вскинула руку и заявила: эти ваши ярлыки мне не подходят. Я больше не хочу жить стиснутой в стакане. Мне это не подходит. Что подходит, я пока еще не знаю, но точно не это.

Кто-то другой услышал, как бесстрашно эта женщина отстояла себя, и почувствовал, как надежда побежала по его венам. Он подумал: Погодите. Так я, выходит, не одинок? Выходит, все со мной в порядке? Что, если сама система «стаканов» не в порядке? И тогда он тоже вскинул руку и его голос прорезался: «Да, и я такой! Я тоже!». А после еще кто-то. И еще. И еще. Пока не вспенилось целое море рук, дрожащих или сжатых в кулаки. Пока по миру не пробежала цепная реакция правды, надежды и свободы.

Не думаю, что «гейство» заразно, Джоанна. Но я уверена, что свобода – да.

В интересах свободы мы создали новые «стаканы». Мы сказали: «Отлично, мы вас услышали. Эти стаканы вам не подходят. Вот, возьмите бисексуальный. А вам какой? Быть может, пансексуальный?». И создавали все новые и новые, для каждой буквы ЛГБТКИА+, пока нам не показалось, что мы уже использовали весь алфавит. Так стало лучше. Но все еще не до конца хорошо: потому что в некоторых стаканах все еще не хватает прав и тягостей с излишком. И некоторые люди вроде меня все еще в поисках того самого «стакана», который будет им абсолютно впору.

Я считаю, что в людях во все времена было пятьдесят оттенков сексуальности. И иногда я думаю, а что, если вместо того, чтобы создавать новые стаканы, мы бы просто перестали пытаться втиснуть в них людей. Быть может, в конце концов мы совсем избавимся от системы «стаканов». И сексуальность, и гендеры – текучи. Им не нужны стаканы. Им нужно стать морем.

Но когда выпускаешь стихию на свободу, становится не по себе, это дезориентирует. Грохочущие волны свободы пугают, потому что поначалу они кажутся воплощением хаоса. Что же делать с местоимениями? А туалетами? Девушки начнут ходить на школьные балы с девушками! Но «прогресс» продолжает рушить существующие системы, чтобы создать новые, более подходящие людям, какие они есть. Сами-то люди в конце концов не изменились. Просто впервые в жизни чувствуют себя достаточно взрослыми, чтобы перестать менять свою природу. Прогресс – это признание того, что есть и всегда было. Прогресс – это постоянное возвращение.

Может, хватит нам пытаться постичь великую тайну человеческой сексуальности. Но вместо этого можно просто прислушаться к самим себе, с любознательностью и любовью. И без страха. Мы можем позволить людям быть самими собой и поверить в то, что чем свободнее будет каждый из нас, тем лучше будет всем. Возможно, и само понимание сексуальности может стать таким же гибким и текучим, как сама сексуальность. А мы запомним, что какие бы это ни причиняло неудобства – освободить людей из «стаканов» и дать им жить своей стихией, – это того стоит. Наша готовность быть сбитыми с толку, но открытыми и добрыми спасет жизни.

Может, смелость кроется не в отказе бояться самих себя, но и в отказе бояться других. Может, нам стоит прекратить искать общий язык и позволить людям превратиться в одно большое море. Они и так уже море. Пусть так и будет.