Мне было одиннадцать, когда я начала лечиться от булимии. В то время мир относился к ментальным заболеваниям не так, как сейчас. Заболевший ребенок считался «поломанным». Тогда мы еще не понимали, что многие ментально нездоровые дети – словно канарейки в угольных шахтах, вынужденные дышать теми токсинами, которые выбрасывали их семьи, культура или все сразу. Так что меня отняли у семьи и передали в руки врачей и психологов, которые пытались исправить меня, а не ситуацию, которая меня отравила.

Когда я перешла в старшие классы, психолог наконец попросила мою семью поприсутствовать на одном из наших сеансов. Через несколько минут после начала она повернулась к моему отцу и спросила:

– Вы не думали о том, что могли непреднамеренно поспособствовать болезни Гленнон?

Папа очень рассердился. Встал и вышел из кабинета. И я могла понять, почему он так поступил. Ведь быть хорошим отцом было его главным жизненным приоритетом. И он так старался им быть, так крепко держался за образ хорошего папы, что даже вообразить не смел, что мог каким-то образом навредить своей малышке. Ведь хорошие отцы не вносят смуту в семью. Но именно это и происходит, повсеместно и постоянно, потому что даже хорошие отцы в конце концов – просто люди. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что в нашей семье бытовали определенные представления о еде, самоконтроле и фигуре, которые было бы неплохо вытащить на поверхность на том сеансе у психолога и разобрать. Но папино упрямое нежелание заглянуть вглубь проблемы означало, что я вынуждена была остаться с ней один на один, причем на довольно долгий срок. И больше никто из моих родных не собирался выворачивать свои чувства наизнанку. Только я.

Много лет спустя, когда я сидела в кабинете психолога, я узнала, что Дональд Трамп стал президентом. Мне позвонила подруга и сказала:

– Это конец света. Точнее, той страны, которую мы знали.

А я ответила ей:

– Очень надеюсь. Конец срывает покровы, обнажает истину. А чтобы гниющий нарыв зажил, его сначала нужно вскрыть.

– Боже, давай не будем опять говорить о нарывах и вскрытии. Точно не сейчас.

– Нет, но послушай, это ведь здорово, мне лично кажется, что вот теперь мы достигли дна! Может, это как раз и означает, что теперь мы наконец готовы подняться. Может, теперь мы признаем, что наша страна провоняла окончательно. Проведем генеральную уборку и раскопаем источник вони, отравляющий жизнь. А он заключается в том, что наша нация, якобы основанная на «свободе и равенстве для всех», на деле была построена на крови, рабстве, насилии и порабощении миллионов. Может, теперь мы признаем, что свобода и равенство для всех на деле означало свободу лишь для белых гетеросексуальных мужчин. И тогда соберем за столом всю «семью» – женщин, представителей ЛГБТ-сообщества, всех цветных и власть имущих, и начнем долгую и тяжелую работу над ошибками. Я видела, как подобная работа излечила немало людей и семей. Может, и страну излечит.

Я была тверда, как кремень, и убеждена в своей правоте. Но упустила из виду, что больная система состоит из больных людей. Таких, как я, например. И чтобы исцелиться, все, кого мы соберем за условным столом, должны быть готовы вывернуться наизнанку. Вся семья не выздоровеет, пока в ней не выздоровеет каждый.

Вскоре после того разговора с подругой я села на диван в гостиной и подозвала дочек, похлопав ладонями слева и справа от себя.

– Девочки, идите ко мне, – сказала я дочерям. Они сели и посмотрели на меня. Я рассказала им, что пока они были в школе, некий белый мужчина вошел в церковь и застрелил девять чернокожих.

После я поведала им другую историю – о черном мальчике, ровеснике их брата, которого схватили по пути к дому и жестоко убили. Убийца думал, что у мальчика в кармане пистолет, а оказалось – пакетик «Скиттлз».

– А почему тот дядька подумал, что у Трейвона не конфеты, а пистолет? – спросила Амма.

– Не думаю, что он и правда верил, что это пистолет, – сказала я. – Думаю, ему просто нужен был повод.

Мы довольно долго сидели и обсуждали все это. Они задавали вопросы. Я старалась ответить на них – как могла. Потом решила, что довольно нам говорить о негодяях. Пора поговорить о героях.

Я сходила к себе в кабинет за книгой. Достала ее с полки, вернулась на диван, снова примостилась между дочками, открыла и прочитала дочкам истории о Мартине Лютере Кинге, Розе Паркс, Джоне Льюисе, Фанни Лу Хеймер, Дайане Нэш и Дейзи Бейтс[11]. Мы разглядывали старые фотографии с гражданских маршей и говорили о том, почему люди выходили на эти марши.

– Раньше говорили, что марш – это молитва ногами, – сказала им я.

Амма внимательно разглядывала фотографию протестующих. А потом ткнула пальчиком в белую женщину с транспарантом, идущую в море цветных.

– Смотри, мам! – воскликнула она, широко распахнув глаза. – А мы бы тоже ходили с ними? Как она?

Я уже открыла было рот, чтобы сказать: «Ну конечно, ходили бы, милая». Но Тиш меня опередила:

– Нет, Амма. Сейчас же не ходим.

Они обе посмотрели на меня. А я смотрела на них и думала о том, как мой отец ураганом вылетел из кабинета психолога много лет назад. У меня возникло такое чувство, будто в тот момент одна из девочек безмолвно спросила у меня:

– Мама, а ты не думала о том, что могла непреднамеренно поспособствовать болезни нашей страны?

Неделю спустя я читала знаменитое эссе преподобного Мартина Лютера Кинга – знаменитое «Письмо из Бирмингемской тюрьмы». И наткнулась на такие слова:

«Должен признаться, что за последние несколько лет глубоко разочаровался в “умеренности” белых американцев. И почти пришел к прискорбному выводу, что самый большой камень преткновения на пути чернокожего населения к свободе – это не Совет белых граждан и не Ку-клукс-клан, а именно умеренные белые граждане, для которых “порядок” ценнее справедливости, те, которые предпочитают худой мир и отсутствие напряжения миру добра, в котором царствует справедливость. Те, которые твердят: я одобряю ваши цели, но не одобряю слишком решительные методы».

И в тот момент, когда читала это письмо, я впервые столкнулась с определением себя на бумаге. Я ведь и была той самой белой американской, которая воображала себя на стороне гражданского права, ведь я хороший человек и верю в идею равенства. Но белая женщина, которую заметила Амма, не сидела дома и просто верила. Она вышла на улицу. И когда я смотрела на ее лицо, она вовсе не казалась мне милой. Она выглядела, как типичная радикалка. Злая. Отважная. Испуганная. Уставшая. Страстная. Решительная. Величественная и немного пугающая.

Я всегда думала, что была бы одной из тех белых, что стояли рядом с Мартином Лютером Кингом, ведь сейчас я же уважаю его, и совершенно искренне. Но потом поняла, что, если я хочу понять, как относилась бы к Мартину Лютеру Кингу, не должна спрашивать себя, как отношусь к нему сейчас. Я должна задаться вопросом, как отношусь к Колину Капернику?[12] Если я хочу понять, как относилась бы к Freedom Riders[13] в те дни, не должна спрашивать себя, как отношусь к ним теперь, а должна спросить себя, как я отношусь к BLM[14].

Примерно 90 % современного белого населения Америки поддерживает Мартина Лютера Кинга. Но когда он был жив и ратовал за перемены, его поддерживало примерно 30 % белых американцев – примерно столько, сколько сейчас поддерживает Колина Каперника.

Если я хочу знать, как бы я повела себя в эпоху минувших войн за гражданские права, должна задаться вопросом, как я веду себя в эпоху войн современных?

Я решила прочесть все книги о расах в Америке, которые только найду. Я заполнила ленты своих социальных сетей подписками на цветных писателей и активистов. И вскоре стало понятно, насколько сильно мои социальные сети повлияли на формирование моего мировоззрения. В ленте, заполненной белым мнением, лицами, похожими на мое собственное, и статьями, отражающими близкий мне опыт, легко поверить, что по большей части все нормально. Но как только я приучила себя каждый день начинать с чтения постов цветного населения, поняла, что ситуация и сейчас, и прежде была очень далека от «нормальности». Я узнала немало нового о полицейской жестокости, о том, как люди попадают в конвейер, который чуть ли не с детства готовит их к неизбежному попаданию в тюрьму, о нечеловеческих условиях содержания иммигрантов в центрах, о разграблении земель коренного населения. Мой кругозор расширился. Белая супрематическая версия американской истории, веру в которую мне внушили, начала размываться. Мне открылось, что я сама – не та, кем себя представляла. И страна, в которой я живу – не такая, как меня учили.

Этот опыт развенчания и расширения кругозора чем-то напомнил мне тот период, когда я только-только привыкала к жизни без вредных привычек. Когда я по-настоящему услышала и глубоко задумалась об опыте цветных и прочих меньшинств в нашей стране, почувствовала то же, что и в тот день, когда бросила пить: мне стало трудно, не по себе, поскольку правда неприятно всколыхнула уютный застой на поверхности жизни. А следом за осознанием того, как мое невежество и молчание ранило других людей, пришел стыд. Меня мучило то, сколько всего «выученного» мне еще предстояло забыть, сколько исправить и сделать. Первые дни отвыкания от «белой зависимости» были похожи на первые дни отвыкания от алкогольной. Мою жизнь охватил озноб, я чувствовала себя, как улитка без раковины – нервной, взволнованной и уязвимой. Это был период мучительного перерождения.

В конце концов пришло время высказаться. Я начала делиться мнением, которое почерпнула в словах других, выступать против расизма в американском прошлом, а также фанатизма и стратегического раскола – в настоящем. И всякий раз, когда я это делала, люди злились. Но меня это устраивало, потому что я выводила из себя тех, кого нужно.

Много позже меня попросили принять участие в выступлении группы активистов, которую возглавляли цветные женщины. Одна из них поручила другой белой женщине и мне спланировать онлайн-вебинар для белых женщин с целью привлечь их к работе в сфере расового правосудия. У нашей миссии было две задачи: начать обучение белых женщин и собрать пожертвования для финансирования судебных залогов и отсрочки для черных активистов, которые день за днем выходили на передовую.

Мы с той другой женщиной приняли задание. Во время наших плановых созвонов мы с ней решили, что она сосредоточится на истории соучастия белых женщин в борьбе против неравенства, а я – на своем личном опыте белой женщины, которая пережила момент перерождения и смогла взглянуть на белое превосходство другими глазами и осознать свою в нем роль.

Я подумала, что, если объясню белым женщинам, что смущение, стыд, страх и усталость, которые они будут испытывать в первые дни расовой трезвости, – это естественный ход процесса перерождения, они с большей вероятностью не сдадутся и дальше пойдут по пути борьбы с расизмом. Кроме того, я смогу подготовить их и научить бороться с ним в частном порядке, избавив от ошибочных предположений, что все свои чувства по этому поводу нужно непременно выражать публично. Это казалось особенно важным, потому как, по словам черных лидеров, невежество и эмоциональность белых женщин, руководствующихся самыми добрыми намерениями – главный камень преткновения всего их сопротивления.

И я понимала, о чем они говорят. Я сама была свидетельницей подобного, и не единожды. Если белые женщины не поймут, как предсказуемо то, что в первое время происходит с человеком, вставшим на путь расовой трезвости, они так и будут думать, что их реакция – уникальна. Мы слишком рано заводим разговоры на расовую тему, а руководствуемся в них лишь чувствами и собственным смятением. Делая это, мы опять-таки ставим во главу угла себя и неизбежно возвращаемся туда, откуда начали, а это зачастую очень далеко от реального корня проблемы. И это будоражит нас еще больше. Мы привыкли думать, что люди должны радоваться нашему участию, а потому страдаем, когда чувствуем себя недооцененными. И тут же начинаем удваивать ставки. Говорим: «Ну я-то по крайней мере стараюсь. А никто и спасибо не скажет. Все, что я получаю в итоге – сплошные нападки». А «нападки» на самом деле-то и не нападки. На самом деле нам просто говорят правду, впервые. Но она кажется нам «нападкой», потому что мы слишком долго пребывали в толстом коконе спасительной лжи.

И тут мы столбенеем. Ведь что получается – что ни скажи, все будет не так, и все будут расстраиваться! Но я не думаю, что люди расстраиваются из-за того, что мы говорим что-то не то. Я думаю, люди расстраиваются – а мы защищаемся, оправдываемся и чувствуем себя уязвленными – потому что мы угодили в капкан заблуждения, будто расовая трезвость – это говорить правильные вещи, а не быть правильными людьми; будто важно то, что я демонстрирую, а не то, что я в принципе изменилась. И в итоге все, что мы пытаемся продемонстрировать, лишь выдает, как мы недоучились, недослушали то, что должны были, чтобы стать правильными – прежде, чем откроем рот и начнем произносить свои «правильные» идеи.

«Я тоже хочу поучаствовать в расовом разговоре, как мне это сделать?» – вот пример неправильного вопроса, который часто задают люди в первые дни своей расовой трезвости. Но дело ведь не в умении вести беседу, которая помогла бы заслужить публичное одобрение, а в личной трансформации, которая изменила бы ваше личное отношение к вопросу – в корне. Находясь в процессе внутреннего роста, мы не рвемся публично высказывать свою позицию, мы превращаемся из учителей в учеников, из ораторов – в слушателей, наполняемся смирением, а не желанием выступить со своей точкой зрения. Нам хочется исследовать свои чувства тихо и про себя – вместо того, чтобы навязывать их кому-то еще. И понимаем, что наши чувства не имеют никакого значения, когда рядом умирают люди. Наше намерение, то, хотим ли мы создать впечатление или искренне измениться, становится ясно из нашего поведения. Белая женщина, которая просто слушает и учится, проявляет на публике лишь великое, глубокое и спокойное смирение. Не заламывает руки, не упивается своим стыдом и самобичеванием, потому что все это – лишь еще один способ сместить акцент и привлечь больше внимания к себе. Продемонстрировать смиренное уважение можно, ведя себя тихо, спокойно и уступчиво.

Всем этим я планировала поделиться на вебинаре. Очень надеялась, что смогу подготовить женщин, готовых перейти в состояние расовой трезвости, и что их подготовка, в свою очередь, послужит на благо более крупных проектов, которыми занималась та группа активистов, в которой я работала. Планы вебинаров мы отправили лидерам группы – чтобы услышать их мнение, получить критику или одобрение. Внесли коррективы и запостили информацию о вебинаре онлайн. Зарегистрировались тысячи человек. Я отправилась спать.

На следующее утро я проснулась и увидела сообщение от подруги:

«Глен, просто хочу знать, как ты. Слежу за тем, что происходит онлайн. Дай знать, что с тобой все хорошо».

Когда я открыла инстаграм, мое сердце упало. Под постом накопились сотни, а может, и тысячи комментариев, и во многих меня называли расисткой.

Тогда я еще не знала, что в обществе устоялось несколько «допустимых» и в то же время очень противоречивых концептуальных подходов к роли белой женщины в движении за расовую справедливость. Первый: белые женщины – когда они подотчетны и ими руководят цветные – должны использовать свои голоса и онлайн-платформы, чтобы призвать к антирасистской работе других белых женщин. Другой: белые женщины могут использовать свои голоса только лишь для того, чтобы продемонстрировать и подчеркнуть антирасистскую работу цветных. И те, кто придерживался второго подхода, пришли в ярость из-за меня и моего вебинара.

Почему вы пытаетесь учить вместо того, чтобы показать, какую огромную работу уже проделали цветные женщины? Почему вдруг ваше участие – это круто и важно, а участие цветных женщин, которые занимаются этим всю жизнь, должно оставаться незамеченным? Предлагая свой бесплатный курс, вы отбираете кусок хлеба у черных коучей. Предлагать «безопасную среду» для белых женщин, где они могли бы обсуждать расу – неправильно! Белым женщинам не нужна «безопасность», им нужно образование по теме и только. Да ну тебя к черту вообще! Расистка! Ты – расистка, Гленнон! И не более. И всюду это слово – расистка, расистка, расистка.

Я была поражена.

Для меня критика – не в новинку. Я – женщина, которая объявила о своей помолвке с другой женщиной во время национального христианского тура. Меня публично высмеяли и изгнали из всех религиозных конфессий. Я привыкла к тому, что «другая сторона» меня ненавидит. И ношу метку их ненависти, как знак чести. Но огонь со стороны своих оказался чем-то совершенно новым. И болезненным. Я чувствовала себя идиоткой из-за того, что совершила ошибку, раскаивалась, что причинила кому-то боль, и страшно завидовала всем тем мудрым людям, кого этот шквальный огонь не задел. Мне вспомнилась одна поговорка: «Помолчишь, за умного сойдешь». Мне хотелось оправдаться, я чувствовала себя уязвленной, сбитой с толку и напуганной, потому что я ничего так не боялась, как заполучить клеймо поборницы белого превосходства. Это уже дно.

Но, к счастью, я также была женщиной, которая давно поняла, что дно хоть и кажется последней точкой в конце пути, на самом деле это всегда – первая точка, начало чего-то нового. Я знала, это – тот момент, когда я либо добью себя контрольным в лоб из жалости к самой себе и сложу лапки, либо удвою старания и буду продолжать работу, пока окончательно не «протрезвею». И я сказала себе: Дыши. Не паникуй и не барахтайся. Погрузись. Прочувствуй. Сохрани спокойствие. Представь, как должно быть. И сожги все остальное.

И тогда я начала вспоминать.

В детстве моя семья каждый вечер усаживалась на диван и вместе смотрела новости. Это было как раз во времена Войны с наркотиками. Я жила в счастливом пригороде, но в городе обстановка была просто ужасной. Крэк правил балом, и куда ни плюнь – либо «крэк-дети»[15], либо «королевы пособий»[16]. Каждый вечер мы смотрели, как юные черные тела бросают на землю или трамбуют в полицейские машины. А после новостей неизменно начинался сериал «Копы». И моя семья смотрела его, как и миллионы других американских семей. Каждый вечер я наблюдала за тем, как преимущественно белые полицейские арестовывают преимущественно бедных чернокожих. Мы ели попкорн. И смотрели. Просто забавы ради.

Тридцать лет спустя, после Стрельбы в Чарлстоне[17], родительский пригород в Вирджинии гудел, как потревоженный улей, пытаясь решить, как отреагировать на эту тревожную с расовой точки зрения ситуацию, так взбудоражившую сознание американцев. Местная церковь предложила жителям собраться вместе и все обсудить. Мои родители тоже решили пойти.

Они сидели в большом зале, окруженные сотней белых лиц. Женщина встала и призвала собравшихся к порядку. А потом объявила, что она и еще несколько других дам решили высказать свою позицию, отправив гуманитарную помощь в преимущественно черную школу на другом конце города. Она предложила разделиться на несколько групп и выбрать, из чего будет состоять этот пакет помощи. И зал вздохнул с облегчением: Да! Нам нужно общее публичное действие! Внутренний уклад жизни не пострадает и слава Богу!

Моего отца это решение смутило и расстроило. Он поднял руку, и женщина повернулась к нему.

– Я пришел не для того, чтобы посылки отправлять, – поднялся мой папа. – Я пришел обсудить проблему. Я рос в расистском южном городе. Многое из того, чему меня учили касательно черных – ложь, и теперь я это понимаю. Я десятки лет носил этот груз – на совести и на сердце. Теперь я понимаю, что этот груз – не просто ложь, это смертельно опасная ложь. И я не хочу травить ею жизнь будущего поколения. Я хочу избавиться от него, но не знаю, как. И в целом могу сказать – во мне тоже есть расизм. И я хочу вырвать его с корнем.

Мой отец всю жизнь проработал в различных школах, активно помогая детям, которые не похожи на меня. Он каждый день учил нас, что расизм – это зло. Но теперь он понял, что человек может быть хорошим, но при этом больным. Что в Америке и правда бытует такое явление, как «осознанный расизм». Он узнал, что мы все можем быть хорошими, добрыми, любящими и справедливым людьми, но, если мы живем в Америке – мы отравлены ее расистским духом. Мы все отравлены. Отец осмелился предположить, что и он внес свою лепту в болезнь нашей Американской семьи. И он готов был прямо там сжечь личность «добропорядочного белого» и вывернуть себя наизнанку.

Я – феминистка, но воспитана была в сексистской культуре. Я выросла в мире, который всячески – при помощи средств массовой информации, религиозных организаций, неадекватных учебников по истории и индустрии красоты пытался убедить меня, что женское тело не так важно и ценно, как мужское, и что определенные типы женского тела – худые, высокие и молодые – лучше прочих.

Образы женских тел, которые выставляли, словно на продажу, натиск худобы и измождения, воспеваемые изо всех щелей, точно это вершина женских достижений, всепроникающее послание о том, что женщины живут, чтобы нравиться мужчинам – вот воздух, которым я дышала. Я была канарейкой, живущей в шахте, полной мизогинитских испарений. И мне было плохо. Не от того, что я сама плохой человек и сексистка. А от того, что я отравилась.

Я заболела булимией, и мне понадобилась целая жизнь, чтобы выздороветь. Женщине сложно быть здоровой в таком больном мире. И если ты нашла в себе силы любить и себя, и других женщин, живя в мире, который утверждает, что у тебя нет на это права, то это – абсолютная победа. Поэтому я каждый день упорно работаю над своим здоровьем, и физическим, и духовным. Я выступаю за равенство женщин, потому что в глубине души знаю правду. Знаю, какая цель у моего тела. Оно – не игрушка для мужчин. Не инструмент для продажи. Оно создано для того, чтобы любить, учиться чему-то новому, отдыхать и бороться за справедливость. И я знаю, что все тела всех людей на Земле – равны и неповторимы.

И все же.

Я все еще чувствую себя отравленной. Все еще не избавилась от предубеждений, которые прививались мне десятилетиями. Мы становимся воздухом, которым дышим.

Я до сих пор каждый божий день борюсь с собой и учусь любить свое тело. Думаю о нем пятьдесят процентов времени. Моя самооценка все еще колеблется вместе со стрелкой на весах. Подсознательно я все еще верю в то, что худая и молодая женщина – куда лучше, чем полная и в возрасте. Понимаю, что все эти «рефлексы» – не от природы, их выработал во мне хлыст, который держал над моей головой мир. И могу это исправить. Но только если приложу усилия. Мы сами можем стать для себя глотком свежего воздуха.

Когда мне было тридцать пять, я заметила, что морщины на моем лбу стали глубже, и поймала себя на том, что исправно езжу к косметологу и добровольно отдаю ему кучу денег, чтобы мне в лоб вкалывали ядовитый ботулин в попытках приблизить мое лицо к вечно-юному и гладкому глянцевому образцу. Я знала, что совершаю ошибку. Но с подсознанием трудно было бороться. Потому что оно еще ничего не понимало. Оно еще не догнало мой ум и сердце, так как было (и есть) отравлено. Это было чисто осознанное решение – прекратить себя травить. И больше не позволять патриархату лезть мне под кожу. Я – преданная и горячая феминистка, и это навсегда. Но и по моим венам все еще бежит яд сексизма и мизогинии. Можно сознательно быть одним человеком и подсознательно – другим.

Я часто беседую с женщинами о том, на каком глубоком уровне на нас влияет мизогиния, взращиваемая современной культурой. Как она преображает наше видение самих себя и других женщин. Как этот яд делает нас больными и злыми. И как важно для нас сплотиться и сообща очиститься от него, чтобы мы прекратили ранить себя и других. А женщины плачут, кивают и говорят: «Да, да, я согласна! И во мне есть мизогиния, и я хочу от нее избавиться». Никто не приходит в ужас от этого признания, потому что тут нет никакой моральной дилеммы. Никто не считает, что быть отравленной женоненавистничеством – это значит быть плохим человеком. Когда женщина говорит, что хочет избавиться от внутренней мизогинии, она не вешает на себя ярлык «Я – мизогиничка!». Есть разница между реальными мизогинистками и теми, кто активно пытается от мизогинии избавиться. Мизогиния заложена системой, но первые используют ее во вред, а вторые пытаются выпутаться из нее, чтобы прекратить вредить другим.

И эти же самые женщины, стоит мне поднять тему расизма, бьют себя пяткой в грудь: «НЕТ! Я НЕ РАСИСТКА! НЕТ ВО МНЕ ЭТОГО, МЕНЯ НЕ ТАК ВОСПИТАЛИ!».

Мы не избавимся от расизма, пока не поймем, что он – то же самое, что и мизогиния. Что расизм – не личный моральный недостаток, а та же «отрава». Сколько видео, на которых черные тела вжимают в землю, я переварила? Сколько видела снимков тюрем, заполненных чернокожими? Сколько расистских шуточек я проглотила? Мы тонем в море историй, видео и фотографий, которые должны убедить нас, что чернокожие мужчины опасны, чернокожие женщины вторичны, а черные тела не так ценны, как белые. Этот посыл витает в воздухе, и мы им дышим. Признать, что вы отравлены расизмом – это не моральный недостаток. А вот отрицать это – да. Определенно.

Прозрение предшествует глобальным переменам. Избавиться от зависимости – алкогольной, патриархальной или расистской – это все равно что проглотить синюю таблетку и медленно наблюдать за тем, как вокруг проступает невидимая прежде, но тщательно продуманная матрица, внутри которой мы жили. Для меня процесс избавления от алкогольной зависимости включал в себя момент осознания: есть некая матрица потребительской культуры, которая промыла мне мозги и вынудила поверить, что боль можно залить. То же самое с зависимостью от еды – я «протрезвела» и увидела, что увязла в паутине патриархата, который заставил меня поверить, что быть голодной или слишком большой – плохо. Детоксикация от расизма вынудила меня разглядеть паутину белого превосходства, в которой я увязла, убежденная, что я, белая женщина, лучше, чем цветные люди.

В Америке существует не два типа людей – расисты и не расисты, а три типа: те, кто отравлен расизмом и сознательно его распространяет, те, кто отравлен и пытается от него избавиться, и те, кто просто отрицает, что отравлен.

Я поняла, что люди, которые обвиняли меня, правы.

И в то же время нет.

Я – второй тип. Я белая женщина, которая пришла к выводу, что причина, по которой люди назвали меня расисткой, когда я публично высказала желание поговорить о расизме, кроется в том, что я – такая, какая есть, и что во мне действительно есть расизм. В том, что я говорю и чего – не говорю, в том, как я это делаю, люди могут разглядеть проявление моего внутреннего расизма. И все то, что они разглядели и обличили – правда.

Всякий белый человек, который публично говорит правду, потому что верит, что это его долг в качестве члена одной большой семьи – человечества, – будет назван расистом. И в этом нет ничего страшного.

Есть и кое-что похуже, чем быть названной расисткой, – тайно скрывать свой расизм, жить в покое и безопасности, пока другие умирают.

Каждый раз, когда белый человек хочет высказаться по этой теме, он должен принять, что найдутся те, кто будет не согласен с тем, как именно он высказывается. И у них будет на это полное право. Так что нужно подготовиться и научиться принимать чужой гнев и неодобрение. Понять, что многое в этом гневе оправданно и необходимо. И что одна из привилегий, от которых такому человеку придется отказаться – это эмоциональный комфорт. А еще нужно постоянно напоминать себе, что есть кое-что и похуже, чем быть раскритикованным – например, быть трусом.

Я решила, что игра стоит свеч. Потому что слышать в свой адрес обвинения в расизме не так плохо, как скрывать расизм из страха, что его кто-нибудь заметит. Из страха, что тебе скажут что-то неприятное. Это и есть трусость. И мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы избавиться от расизма, потому что потаенный расизм рушит и даже отнимает жизни.

Мне страшно делиться этими мыслями в книге, которую люди не смогут взять в руки еще целый год, начиная с этой секунды. А еще я знаю, что впоследствии прочту свои же слова и разгляжу в них проявление расизма, которые не замечаю прямо сейчас. Но я думаю о словах доктора Майи Анджелоу: «Делай все, что в твоих силах, пока не поймешь, как делать лучше. А когда поймешь – делай лучше». Делать все, что в наших силах – это актуально всегда, как и старание научиться делать лучше. Нельзя сделать один шаг и ждать, когда же по волшебству снизойдет озарение и получится сделать лучше. Нужно сделать шаг, а потом, когда нас поправят, сделать следующий. Продолжать работать. Внимательно слушать. Искать учителя, который расскажет. Безжалостно сжечь все представления о том, какие мы хорошие и какие у нас были благие намерения. Учиться этому – наша обязанность. И мы научимся только в том случае, если будем мужественно продолжать вести «трезвый» образ жизни.

Поэтому я и дальше буду заявлять о своей позиции – с глубоким смирением, стараясь сделать все, что в моих силах. Буду ошибаться, но с каждой ошибкой все больше приближаясь к тому, что верно. Буду открыта к критике и новым знаниям, буду продолжать учиться. И не потому, что я хочу быть самой трезвой из всех трезвых или чтобы люди меня любили. А потому что дети этих людей умирают от рук расизма, и чужих детей не бывает. Скрытый расизм рушит и отнимает жизни. Из-за него полицейские убивают чернокожих в три раза чаще, чем белых. Он заставляет политиков сокращать финансирование водоснабжения и травить детей. Развязывает руки врачам, которые позволяют черным женщинам умирать во время родов в три раза чаще, чем белым. Школам – выгонять черных учеников также в три раза чаще, чем белых. А судьям сажать за решетку чернокожих наркоманов – в шесть раз чаще, чем белых. Скрытый, заложенный в головы расизм смертельно опасен. И пусть вина за то, что мы накачаны этим ядом, лежит не на наших плечах, но необходимость избавиться от него, черт возьми, раз и навсегда – лежит. Это – наша обязанность.

Поэтому, когда дело дойдет до меня и кто-то спросит: «Гленнон, вы не думали о том, что могли непреднамеренно поспособствовать болезни нашей семьи, общества, страны?», я не выйду из кабинета, хлопнув дверью. Я хочу остаться. Прочувствовать, представить, выслушать и начать работу. Вывернусь наизнанку, но помогу очистить тот воздух, которым мы дышим.