Два Рождества тому назад мы с сестрой подарили родителям чек, чтобы они купили себе путевку в Париж. Они были так тронуты и горды, что вставили этот чек в рамочку, так и не обналичив, и повесили на стену в своей гостиной. В этом году мы удвоили усилия. Мы сами купили им билеты и решили собственноручно привезти родителей в город, который они всегда мечтали увидеть. Остановились в маленькой квартирке, из которой открывался вид на Эйфелеву башню. До этого я никогда не бывала в Европе. И она совершенно меня очаровала.

Париж – элегантный город, подернутый почтенной сединой. Находясь там, я почувствовала себя элегантной и молодой. Это помогло мне простить Америку за то, что мы такие высокомерные и злобные. В Париже, где так много развалин древних бань, гильотин и церквей, которым больше тысячи лет, все прелести и изъяны человечества собираются в прекраснейшую фреску. Америка по сравнению с ней кажется такой новой. А мы все еще воображаем себя завоевателями и ренегатами. Все еще пытаемся быть «первыми» во всем. Можете себе вообразить? Мы только и делаем, что боремся за внимание неких родителей, которых на самом деле нет. От этого становишься нервным. А Париж не нервничает. Он спокоен и уверен. Его трудно чем-то напугать или удивить, он уже знает слова всех песен. Всё в Париже, на что ни кинь взгляд, укрепляло меня в мысли, что лидеры этого мира приходят и уходят, здания строятся и рушатся, революции начинаются и заканчиваются, всё, каким бы грандиозным оно ни было, не вечно. Париж говорит: «Мы здесь ненадолго. Так что давайте присядем и насладимся хорошим кофе, славной компанией и свежим горячим хлебом». В Париже больше чувствуешь себя человеком, потому что там у тебя, возможно, просто больше времени, чтобы этому научиться.

Когда мы были в Лувре и вошли в зал с Моной Лизой, мы увидели, что перед картиной толпится по меньшей мере сотня человек, и все толкаются, суетятся, делают бесконечные селфи.

Я разглядывала ее издалека, пытаясь оценить. И, честно говоря, совершенно не поняла, откуда весь этот ажиотаж. Интересно, поняли ли это люди из толкучки или они просто делали вид, что поняли? В какой-то момент ко мне подошла женщина и встала рядом.

– Знаете, существует одна теория насчет ее улыбки. Хотите узнать?

– Да, пожалуйста.

– Мона Лиза и ее муж потеряли первого ребенка. Спустя какое-то время муж заказал у да Винчи этот портрет, чтобы отпраздновать рождение другого ребенка. Мона Лиза ни разу не улыбнулась во время сеанса. Говорят, да Винчи просил ее улыбнуться хоть немного, но она отказывалась. Мона Лиза не уступила, потому что не хотела, чтобы радость от рождения ребенка стерла боль от потери первого. Ее загадочная полуулыбка – это воплощение приглушенного счастья. А может, и не приглушенного, может, это и есть радость и горе одновременно. У нее вид женщины, которая познала, что такое исполнение мечты, но все равно носит в себе память о мечте потерянной. Она хотела, чтобы на портрете запечатлелась вся ее жизнь. Хотела, чтобы все помнили, как это важно, и потому не стала притворяться.

Теперь я понимаю, откуда такой ажиотаж. Мона Лиза – покровительница всех честных, непоколебимых и человечных женщин – тех, которые чувствуют и знают. Она говорит нам:

Вы не заставите меня улыбаться.

Я не хочу никому угождать.

Даже заточенную в этой раме в рамках двух измерений, вы увидите меня настоящую.

Вся моя жизнь, какой бы страшной или прекрасной она ни была, написана на моем лице.

Мир до сих пор всматривается в нее и никак не насмотрится.