Кэл поймал её, достал одну конфету и сунул в карман — для Орхидеи, конечно, — а банку отложил в сторону.

— А ты? — спросил Даниэль, открывая последнюю. — Знаю, немного, но всё же.

— Спасибо, — сказала она, взяла лимонную, и хруст пластика показался ей слишком громким. Лимонная, отметила она, когда терпкий вкус лишь усилил голод.

Даниэль закинул в рот ещё одну, потом закрыл банку и отставил. Кэл всё ещё смотрел в ночь, и Даниэль, наблюдая за ним, нехотя сказал:

— Ты ведь ещё не рассказала ему, да?

— Рассказать что? — выпалила она, потом опомнилась, положив руку на живот. — Ах… нет. — Опустив глаза, добавила: — А как ты догадался?

Даниэль скривился, усмехнувшись, и устроился поудобнее на полу.

— Потому что он там, а ты здесь, — сказал он. — Если бы знал, не дал бы тебе сидеть рядом с нами, людьми, больными. Испугался бы, что ты заразишь ребёнка.

Триск бросила взгляд на Кэла, потом снова на Даниэля.

— Не думаю, что он из тех, кто заботится о других, — произнесла она, хотя его тревога за Орхидею говорила об обратном.

— Нет? — хмыкнул Даниэль. — Ну, никто тебя не осудит, если ты ему и вовсе не расскажешь. — Он помедлил. — Кстати, почему Квен болен? Я думал, он… вроде тебя.

— Он и есть, — ответила она, слушая, как дети оживились от сахара и перспективы не ложиться спать. — Но знаешь, люди и эльфы всё-таки… — она запнулась, — ну, совместимы.

Брови Даниэля поднялись, а у неё загорелись уши.

— До генной терапии единственный способ укрепить наш ослабленный код — смешивать кровь.

— Хромосомы совпадают? — удивился он.

— С небольшой помощью магии, — усмехнулась она. — Некоторые говорят, это доказывает, что у нас был общий предок. Я видела расчёты — не просто, но возможно.

Даниэль провёл рукой по лицу, задумавшись.

— И при этом не рождается бесплодное потомство?

Она усмехнулась.

— Я ведь сказала, там магия замешана. — Её взгляд скользнул мимо него к Эйприл и её семье, укладывавшимся на ночь, оба родителя отчаянно старались пожелать дочери спокойного сна, зная, что утром они могут не проснуться.

Эйприл капризничала, требуя сказку, и Триск видела скорбь в глазах её родителей. Боже, спаси меня от такой участи.

— У Квена среди предков были люди, — тихо сказала она, не в силах больше смотреть на происходящее. — Он справится. Даже если токсин в помидорах усилился, он выживет. — Но уверенности в этом не было. Никто ни в чём не был уверен.

— Это не должно было убивать, — повторил Даниэль, сжимая кулак. — Только вызывать болезнь. Вот и всё. Болезнь.

Она накрыла его руку своей.

— Всё будет хорошо. Доберёмся до Детройта — расскажем, остановим это. Са’ан Ульбрин там будет, он поверит. Может, даже удастся создать антидот.

Но оба понимали: шанс один на миллион.

Мальчишки молча подбрасывали бумагу в костёр, а кашель взрослых рвал тишину.

— Мам, я не хочу спать! — возразила Эйприл. — Я хочу поиграть со своей волшебной лошадкой!

Триск наблюдала за женщиной, пытавшейся уложить дочь, и вдруг подумала, способен ли Кэл любить ребёнка с чёрными волосами.

— Эйприл, хочешь сказку? — спросила она, и мать девочки в ужасе вскинула глаза.

— Всё в порядке, — мягко сказала Триск. — Я не отниму у вас время. Просто посиди со мной, послушай, а потом обещай, что сразу уснёшь.

— Хорошо, — согласилась девочка, привычно торгуясь. — Только одну.

Триск улыбнулась, а когда Эйприл уселась к ней на колени, укутала обеих в тёплое одеяло.

— Это история о девочке, — начала она, улыбнувшись, заметив, как даже мальчишки насторожились. — О принцессе. Почти твоего возраста.

— У неё будет волшебная лошадка? — спросила Эйприл.

— Будет. И звали девочку Эйприл, — сказала Триск, щёлкнув её за нос, чтобы та хихикнула.

Смех эхом прошёлся по вагону — и будто на него откликнулась Орхидея: её крылья зашуршали в темноте, и пикси, пролетев над ними, скрылась между досками крыши. Кэл, стоявший у двери, повернулся и тихо отошёл обратно в свой угол, тревога с лица исчезла.

— Принцесса Эйприл любила кататься на своей волшебной лошадке по лесу, — продолжала Триск, мягко обнимая девочку. — Весной, когда деревья только выпускали первые цветы, летом, когда ветер шептал тайны листве, и зимой, когда снег превращал мир в чёрно-белую сказку, а из зверей встречались только хитрая белая лиса да её друг — выдра.

Эйприл вздохнула, прикрыв глаза, воображая, как скачет на своём единороге.

— Но больше всего она любила осень, — сказала Триск, — когда сухие листья окрашивали землю в золото, а белки прятали жёлуди, будто это были шёпоты деревьев, ставшие надеждами.

Даже мальчики притихли. Только Триск и Кэл заметили, как с крыши медленно упала серебристая пылинка.

— Принцесса Эйприл жила с добрыми людьми, которые совсем на неё не были похожи, — продолжала Триск.

— Почему? — спросила девочка, приподнявшись.

— Потому что её нашли в тех же лесах и, не имея собственных детей, полюбили как родную, — ответила Триск. — Они построили дом среди деревьев, вырастили её, научили пользоваться её силой, чтобы никому не причинять вреда.

Глаза Эйприл округлились.

— Силой? Какой?

Триск наклонилась ближе, шепнув:

— Она могла зажигать огонь голыми руками.

Из угла тихо фыркнул Кэл, угадав, что принцесса, скорее всего, была ведьмой.

— Без спичек? — ахнула Эйприл.

— Без всего, — повторила Триск. — Просто по желанию. Всё было прекрасно в мире Эйприл.

— Пока она не выросла, — добавила она, — не стала красивой девушкой и не оседлала своего коня, чтобы путешествовать далеко, но всегда возвращалась домой — к маме, папе и друзьям.

Она сделала паузу, зная, что дети уже дышат в унисон с рассказом.

— Однажды, — произнесла она торжественно, — о принцессе услышал принц из далёкого города. Он приехал к ней на большом чёрном коне, подковы которого звенели, как металл. Его конь злился, и уши прижимались к голове, когда хозяин был в ярости.

Эйприл сжала в руках стеклянного единорога.

— Он навредил её лошадке?

— Нет, — покачала головой Триск, и мальчики у костра облегчённо выдохнули. — Принцесса Эйприл не позволила бы. Но принц хотел, чтобы она ушла с ним. Дарил подарки, еду, котят. А когда она отказалась покинуть свой дом, он рассердился… и срубил деревья.

— Нет! — вскрикнула Эйприл.

— Да, — прошептала Триск, крепче прижимая девочку, видя, как у неё на шее выступают свежие волдыри. — Он вырубил весь лес, до последнего дуба. А потом украл её, пока она плакала.

Мальчишки пододвинулись ближе, глаза у них были огромные.

— И что она сделала?

Триск подняла подбородок.

— Принцесса Эйприл дождалась, пока принц привезёт её в свой город. А потом использовала свой великий дар — и сожгла город дотла. Принца тоже.

Кэл удивлённо фыркнул из своего угла, а Даниэль тем временем широко улыбался, вскрывая очередной ящик и бросая бумагу в костёр, чтобы поддерживать пламя. Бесполезное стекло летело наружу, в ночь.

— А что стало с людьми? — спросила Эйприл, и Триск тихо покачала её на коленях.

— Люди убежали. Очень далеко. И больше никогда не вернулись.

— А она вернулась домой? — продолжила девочка, глядя на своего единорога.

— Вернулась, — ответила Триск, и Эйприл счастливо вздохнула. — Это заняло много времени, потому что её лошадка хромала. Но да, вернулась. Правда, дома уже никого не было. Родители исчезли вместе с деревьями. Не осталось ни листьев, шепчущих тайны, ни белок, прячущих жёлуди, ни хитрой лисы, ни её друга-выдры.

Эйприл недовольно поджала губы и заставила своего единорога проскакать по руке Триск.

— Глупая сказка, — буркнул один из мальчишек, и Кэл одобрительно хмыкнул.

— Это ещё не конец, — резко сказала Триск. — Принцесса Эйприл обошла свой опустевший сад, собрала целую корзину желудей и посадила их у каждого пня — надеясь, что, когда деревья снова вырастут, её родители вернутся. — Она вздохнула, не желая отпускать девочку. — Вот теперь это конец.

— Грустно, — сказала Эйприл, тихо, но с детской уверенностью в правде своих слов.

— Большинство сказок грустные, — мягко ответила Триск, склонившись и поцеловав её в макушку. — А теперь иди к маме. Подумай, кем хочешь стать на Хэллоуин, ладно?

Посерьёзнев, Эйприл поднялась, держась за плечо одного из мальчиков, пока шла обратно в тень, к матери. Едва слышный разговор матери и дочери постепенно стих, и Триск осталась сидеть перед бумажным костром, желая, чтобы всё было иначе.

Даниэль тихо сел рядом.

— Не понимаю, чего ты боишься, — сказал он. — Из тебя получится отличная мать.

Триск быстро моргнула, не давая слезам выступить. На другой стороне вагона Кэл отвернулся, лёг и сделал вид, будто засыпает. Триск молча скомкала ещё один лист бумаги и бросила в огонь.

— Когда-нибудь, может быть, — сказала она едва слышно.

— Это была настоящая история, да? — спросил Даниэль. Она кивнула.

— Кроме части про принцессу, — призналась Триск. — Она была тёмной эльфийкой, воспитанной дриадами, где-то в начале двенадцатого века.

Она задумчиво смотрела в пламя. — Сейчас бы её оставили погибать в лесу, но тогда такое было невозможно. Даже её генетическое разнообразие имело значение.

— Духи деревьев? — шепнул Даниэль, наклоняясь ближе. — Они правда существовали?

— Когда-то — да. Сейчас в США их, скорее всего, не осталось, — ответила Триск, бросая в огонь новый комок бумаги. — Говорят, кое-где в Англии ещё сохранились старые рощи, но дриады не переносят загрязнения. Скорее всего, вымерли.

Даниэль молча смотрел на пламя.

— Вас больше, чем нас, — тихо сказал он. — Я думал, вы могли бы что-то с этим сделать.

В Триск вскипело горькое раздражение.

— У нас не так уж много способов спасать вымирающие виды, — ответила она.

В этот момент над ними раздался тихий трепет крыльев пикси — Орхидея спустилась вниз, чтобы попробовать конфету, оставленную для неё Кэлом. Дриады, вероятно, уже исчезли. Следом вымрут пикси и феи, вытесняемые растущим населением людей и Внутриземельцев. Триск перевела взгляд с Кэла на больных людей, лежавших под одеялами. Она не могла не подумать — почему человеческая жизнь ценится выше, чем жизнь дриады или пикси? Может, если бы слабые виды Внутриземельцев перестали прятаться, люди задумались бы о своих привычках.

Хотя, если честно, вампиры, ведьмы, оборотни и эльфы ничем не лучше — все они так же губят воздух и землю.

Так и не найдя ответа, Триск завернулась в одеяло. Её знобило, она чувствовала голод, когда последний клочок бумаги догорел, и огонь угас, оставив только равномерное клац-клац колёс по рельсам и квадрат более светлой тьмы на горизонте.

Глава 24

Постепенно стихший клац-клац колёс разбудил её больше, чем лёгкий толчок, когда поезд остановился. Было холодно. Не просто холодно — леденяще. Триск открыла глаза, различая на потолке вагона тусклые полосы света — отражение рассвета, пробивавшегося в промёрзшее нутро.

Квен, — подумала она, сердце болезненно сжалось. Надеялась, что с ним всё в порядке, но тут же вспыхнула злость — он оставил её не зная, жив ли он, умирает ли, страдает ли.

Кто-то из мальчишек плакал, а тихий, усталый голос дяди пытался его утешить. Повернувшись к двери, Триск увидела Даниэля, сидевшего на полу и натягивавшего ботинки. Его дыхание клубилось золотым паром в лучах солнца, и Триск плотнее закуталась в одеяло.

— Мальчики потеряли родителей прошлой ночью, — тихо сказал он, встретившись с ней взглядом.

Лоб Триск нахмурился от боли.

— Боже… — прошептала она, садясь. Её взгляд упал на угол, где Эйприл спала между мамой и папой. Теперь там виднелись лишь нагромождённые одеяла. Позади Даниэля дядя мальчиков уже вылезал из вагона, помогая детям спуститься по одному, осторожно, по скользким камням.

— Болезни у них пока не видно, — сказал Даниэль, когда тот обменялся несколькими словами с Кэлом, стоявшим у путей. Потом дядя поднял руку в прощальном жесте и повёл мальчиков к ближайшим зданиям, освещённым холодным утренним солнцем. — Я сказал им держаться подальше от помидоров. Должно быть, всё будет хорошо.

Но Триск не верила, что когда-нибудь всё будет «хорошо». Колени ныли, когда она поднялась, чтобы проверить Эйприл и её родителей. Тело ломило от твёрдого пола, одежда была грязной, а сама она — закоченевшей и вымотанной. Но всё это перестало иметь значение, когда она поняла, что из-под одеял не доносится ни звука — ни кашля, ни шороха дыхания.

— Эйприл? — позвала она.

Даниэль положил руку ей на плечо.

— Не надо.

Триск вздрогнула от его прикосновения, охваченная внезапной, лихорадочной тревогой. Нет. Ещё не поздно. Прошло всего несколько часов. Но потом — едва слышный звук, тонкий вдох — и Триск осознала: Эйприл жива.

— Триск, прошу, — повторил Даниэль, когда она сделала шаг вперёд.

Его глаза были полны скорби, и на дне этой скорби вспыхнул её собственный гнев.

— Я не оставлю её вот так, — сказала она, дрожа.

Рука Даниэля бессильно опустилась.

— Ты ничем не поможешь, — сказал он тихо, и её дыхание сбилось. — Ты слышала, что творится в Рино. То же самое происходит повсюду. Оставь её с родителями. Не забирай у них дочь — даже после смерти.

— Я не оставлю её умирать одну, — прошептала она, сдавленно, яростно — злость на него, на мир, на всё вокруг. И, глубоко вдохнув, она оттолкнула его и шагнула вперёд.

Но надежда превратилась в боль, когда она увидела Эйприл. Щёки девочки пылали, дыхание было неровным — она спала, зажатая между родителями, и бледная рука матери всё ещё лежала на ней, будто защищая даже из-за грани жизни.

— Малышка… — прошептала Триск, опускаясь на колени и забирая девочку вместе с одеялом. — Мы здесь. Всё хорошо. Мы тебе поможем, слышишь? Тебе станет лучше. — Но, даже говоря это, она знала — слишком поздно. Слишком поздно с того самого момента, как вирус вырвался наружу.