— Нет, — повторила она, поворачиваясь, неуклюже поднимаясь на ноги, двигаясь к другой стороне вагона. Но и оттуда его не было видно. Она закрыла глаза, уронив голову на деревянную стенку. Почему он ничего не сказал?

Ответ был очевиден. Если бы она знала, осталась бы. Замедлила бы путь, не донесла бы правду о вирусе.

Поезд глухо дрожал под ней. Она вдохнула, потом ещё раз, заставляя себя дышать. Даниэль всё ещё держал её за локоть, и она вырвалась:

— Я не выпрыгну, — сказала она. Он отшатнулся, неловкий, растерянный.

— Триск, иди сюда, от ветра, — сказал Кэл, но она не пошла, не желая, чтобы он видел её боль. Квен справится… если успеет уйти от заражённых из Фэллона. Он был всего на шесть процентов человек. Он выживет.

Пожалуйста, Господи. Пусть выживет.

— Иди, Триск, сюда, — позвал Даниэль, и она, словно в забытьи, позволила увести себя к куче одеял. Только тогда поняла, что они не одни: на другой стороне вагона, между поддонами с грузом, жались две семьи — по виду человеческие.

Наверное, они сели в Рино. Триск попыталась улыбнуться маленькой девочке, которая смотрела на неё широко распахнутыми, испуганными глазами. И впервые она подумала — а есть ли вообще хоть одно безопасное место?

Глава 23

Триск сидела, прислонившись плечом к открытому дверному проёму, вытянув ноги к самому краю. Волосы она заплела в косу, но выбившиеся пряди щекотали шею. Солнце уже зашло, стало холодно, но воздух у самого выхода был свежее, и хотя бы на мгновение можно было забыть о мрачной правде, разыгрывающейся в тёмном вагоне за её спиной.

Бледный отсвет ещё держался на небе, размывая звёзды, кроме самых ярких. Монотонное клик-клик, клик-клик давно ушло в фон, превратившись в ритм, который ощущался кожей, словно гигантское биение сердца. Они проезжали через просторные поля, и Триск плотнее завернулась в одеяло, спасаясь от сырости, поднимавшейся с земли, остывшей после зноя.

Кашель отвлёк её внимание на тёмный угол вагона. Даниэль помогал двум мальчишкам — лет шести и десяти — соорудить импровизированный очаг из большой стеклянной миски. Деревянный ящик, в котором та лежала, они разобрали и теперь жгли доски внутри, отблески пламени играли на усталых, в волдырях лицах. Голод и холод сделали из них воров, и они рылись в ящиках в поисках хоть чего-то съестного. Мысль о том, что Квен, возможно, сидит где-то один в темноте, грызла её, и пальцы сами тянулись к кулону на шее.

Затылок зачесался, и она обернулась — Кэл наблюдал за ней из дальнего угла. Прищурившись, она выпустила из пальцев золотой кулон и отвернулась, чтобы он не подумал, будто она ищет его взгляда. Он был там почти с самого начала, с тех пор, как они забрались в вагон: разложил под себя кусок картона, чтобы не запачкать идеально выглаженные чёрные брюки, и спал днём, пока солнце было высоко. Она подозревала, что это была не потребность в сне, а способ избежать расспросов.

Пикси вели себя так же. Триск не могла поверить, что Кэл действительно винил Рика и вампиров, но и отрицать возможность этого не решалась. Решение мог принять только Са’ан Ульбрин.

Вампиры, особенно старые, были абсолютно безумны, а молодые следовали за ними, будто слово старших — закон Божий. К тому же Триск с детства вдалбливали, что её мнение мало чего стоит, даже если за ним стоят факты. Са’ан Ульбрин обладал властью что-то изменить, а её слова сочли бы бредом.

Резкий треск картона вернул её внимание к костру. Даниэль ножом-скальпелем вскрывал один из ящиков. Коричневые брюки и мягкий жилет делали его простоватым на фоне безупречного Кэла, и Триск невольно улыбнулась, когда он поправил очки и откинул со лба светлые волосы, уступая место мальчишкам, рвущим упаковку. Маленькая темноволосая девочка стояла рядом, прижимая к груди пластиковую куклу с белыми волосами и неестественно тонкой талией и большой грудью.

Девочка смотрела, как мальчишки вытаскивают бумажную начинку, будто это был Рождественский подарок. Но вскоре нахмурилась:

— О нет! — пискнула она, недовольная тем, что в коробке оказался всего лишь дешёвый стеклянный сувенир.

— Всё в порядке, Эйприл, — сказал Даниэль, положив руку ей на голову, пока мальчишки радостно разбирали коробку. — Больше бумаги для костра.

Кивнув, Эйприл посмотрела к краю света, где из ящиков сложили перегородку, чтобы отделить самых больных. За ней кто-то тихо плакал.

Триск поёжилась, натянув длинный вязаный кардиган. Кроме неё, Кэла и Даниэля, почти все взрослые в вагоне уже показывали признаки болезни. Она гордилась Даниэлем — он помогал ухаживать за больными и отвлекал детей, делая вид, что всё под контролем.

Шорох обуви заставил её поднять глаза. Кэл подошёл и сел рядом, тяжело выдохнув, свесив ноги наружу.

— Как думаешь, он сказал им, что токсин из помидоров? — тихо спросил он, глядя на людей у костра. Один из мужчин рвотными спазмами согнулся у противоположной стены, жена стояла рядом, обнимая его. Триск видела, как Даниэль изо всех сил старался отвлечь детей, но понимала, что их звонкий смех у костра — всего лишь отчаянная попытка на время забыться.

Она пожала плечами, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Кэл придвинулся ближе.

— Неважно. Завтра никто из них уже не проснётся.

Триск посмотрела на него. Кончики её пальцев почти касались его ботинок.

— Ты невозможен, — сказала она, подумав о Квене и той сыпи, которую не узнала. Ей хотелось хоть как-то связаться с ним магически, узнать, жив ли он или умирает где-то в поле.

— Почему? — спросил Кэл, глядя вдаль. — Потому что я не переживаю о том, чего не могу изменить? — Он обернулся на семьи, потом едва заметно приподнял шляпу.

Из-под поля выскользнула Орхидея, мягко приземлившись на пол вагона.

— Это всё, что осталось, — сказал Кэл, доставая из кармана комок, завернутый в лист, похожий на пыльцу, и протянул ей. — Прости. Не ожидал, что нам придётся выйти. Думаю, твои запасы еды уже где-то в Колорадо.

Какой же он мерзавец, подумала Триск, двинувшись ближе, чтобы закрыть пикси от детских глаз.

— Я не твоя ответственность, Кэл, — сказала Орхидея, раскладывая перед собой свёрток и откусывая кусочек мягкого комочка. Голубая пыль вокруг неё засияла ярче. — К тому же уже стемнело. Я выскочу, добуду что-нибудь перекусить и догоню вас.

— Орхидея… — прошептал Кэл, и Триск удивилась, заметив, насколько искренней была его тревога.

Пикси ухмыльнулась, но тут же осеклась, вспомнив, что они не одни.

— Расслабься. Поезд не так уж быстро идёт. Я найду себе кукурузное поле.

Не говоря больше ни слова, она плавно бросилась вниз, её крылья поймали поток воздуха, и она исчезла во тьме.

— Надо было предусмотреть это, — пробормотал Кэл, кусая губу и вглядываясь в ночь, будто надеялся увидеть среди тьмы след серебристой пыли.

— Уверена, с ней всё будет в порядке, — тихо сказала Триск. Кэл вздрогнул, будто забыл, что она рядом.

Кэл явно смутился, пойманный врасплох. Пожав плечами, он убрал руку от лица, где минуту назад тер подбородок, заметно покрывшийся щетиной.

— Она не привыкла думать о пестицидах, — объяснил он, стараясь оправдать Орхидею.

Двигаясь удивительно плавно для шатавшегося вагона, он встал и, держась за открытую дверь, стал выглядывать в темноту, ожидая возвращения пикси.

Триск нахмурилась, глядя на него снизу вверх. В его взгляде, скользившем по темноте, она видела тревогу — и была уверена: если бы Орхидея оказалась в беде, он бы спрыгнул с поезда, не колеблясь. Триск поразило, как он мог так волноваться за пикси и при этом быть равнодушным к умирающим людям позади.

Рука сама легла ей на живот. Она собиралась рассказать Кэлу, но только после того, как узнает, соврал ли Галли. А может, и не скажет вовсе. Зачатие у эльфов — редкость, а уж чтобы случайная ночь с Каламаком обернулась возможной беременностью… мерзость.

Подтянув колени к груди, она наблюдала, как дети подбрасывают бумагу в маленький костёр. Не могла понять — кожа у них раскраснелась от жара или от надвигающейся сыпи.

— Как думаешь, они поправятся? — прошептала она, взгляд задержался на темноволосой девочке, глядящей на огонь из-под руки матери. Четыре года? Пять?

Кэл не отводил глаз от ночи.

— Не знаю, — ответил он. Но в его голосе она услышала не не знаю, а мне плевать.

Разозлившись, Триск поднялась.

— Прости, — холодно бросила она.

— Что? — удивился он, когда она оттолкнула его и пошла к Даниэлю, помогавшему вскрывать новые ящики.

— Чем я могу помочь? — спросила она.

— Пару коробок бы ещё, — улыбнулся он, окружённый детьми. Мальчишки тут же кинулись наперегонки, громко требуя самые большие.

— Эй, погодите, — сказала Триск, потянувшись над их головами и аккуратно доставая по одной. На краю света взрослые молча смотрели, в глазах — боль и осознание приближающейся смерти. Волдыри на их коже лопались, сочась, расползаясь по рукам.

Это не заразно, успокаивала себя Триск, обнимая одного из мальчиков, чтобы тот не упал, пока вагон качало.

— Ну, посмотрим, что у нас, — сказал Даниэль, когда она поставила ящик перед ним.

— Больше бумаги для костра, — добавила Триск, улыбнувшись, пока дети, смеясь, тянулись к огню.

— Почему мы не поехали на овощевозе? — шепнула она.

— Хороший вопрос, — пробормотал Даниэль, разворачивая очередной стеклянный сувенир. На лице промелькнула тень улыбки. — Эй, Эйприл! Иди посмотри, что я нашёл.

Маленькая темноволосая девочка поднялась, почесала шею и подошла, держась за руку матери, чьи волдыри на коже поблескивали в свете пламени.

— Это можно съесть? — спросила она, и чистый детский голос пронзил Триск до боли.

Святое дерьмо, у неё сыпь, подумала она, увидев красные пятна на шее ребёнка.

Даниэль тоже заметил.

— Нет, — мягко ответил он, показывая ей стеклянную фигурку. — Вот, смотри, лучше?

— Лошадка! — воскликнула Эйприл, зажав игрушку в крошечных пальцах.

— Почти, — улыбнулся Даниэль. — Это единорог. Волшебная лошадка, на которой ездят только маленькие девочки.

Эйприл просияла.

— Спасибо, дядя Даниэль, — сказала она и обняла его.

Даниэль застыл. На миг его лицо стало открытым, полным боли.

— Иди, покажи маме, — прохрипел он. Девочка побежала прочь.

Триск достала из коробки ещё одного единорога.

— Дядя Даниэль, да? — поддела она, стараясь вернуть ему улыбку.

Но за импровизированной перегородкой тихо плакала женщина, а кто-то шептал: «Утром будем в Детройте, всё будет хорошо». Триск знала — нет, не будет. Не с таким токсином. Лекарства не существовало. Он должен был просто выгореть.

Эйприл, прости.

— Это не должно было случиться, — прошептал Даниэль, замерев с новой фигуркой в руках. — Я сделал это, чтобы предотвращать смерть, а не вызывать её.

Триск сглотнула ком, обняла его за плечи.

— Я знаю, — сказала она, метнув злой взгляд на Кэла, всё ещё стоявшего у двери. Если это его вина, я ему кишки выдерну.

— С ними всё будет хорошо, — соврала она. — Думаю, мальчишки не заражены. — Помолчала, глядя, как они пускают в потолок бумажные фонарики из жара. — Ты сказал им, что вирус в помидорах?

Он покачал головой.

— Не видел смысла, — сказал почти шёпотом. — Может, завтра. Когда доберёмся до города.

Она почти услышала его невысказанное: Если они доживут.

Раздражение исказило его лицо. Он со злостью пнул коробку, и та вылетела в ночь, за дверью раздался звон стекла. Дети обернулись, а потом, видя, как Даниэль оседает на пол, снова вернулись к огню, только уже без смеха.

— Даниэль, мне жаль, — сказала Триск, садясь рядом и притягивая его к себе, но он лишь покачал головой, зажав переносицу пальцами, будто пытался сдержать хоть какие-то эмоции.

— Ты знаешь, как они сюда попали? — спросил Даниэль, не поднимая головы. — В этот вагон?

Она покачала головой. Неподалёку мальчишки открыли второй ящик и начали швырять стеклянных птиц в ночь — те мелькали в темноте, будто действительно пытались улететь.

Даниэль поднял взгляд. Лицо у него было безжизненным.

— Государственные грузовики должны были проезжать по районам, чтобы эвакуировать всех, у кого в доме кто-то умер.

— Ужасно, — прошептала она. Даниэль притянул к себе один из ящиков — просто чтобы занять руки, даже если там окажется только бумага для костра.

— Если кто-то умер или явно болел, всю семью грузили в кузов, — продолжил он, распарывая ящик. — Разрешалось взять только то, что помещалось в чемодан. Отправляли в карантинную зону — умирать.

Триск вспомнила злые, окаменевшие лица в закусочной — простые люди, которых вынудили хоронить соседей, как придётся, быстро и без церемоний. В больших городах, наверняка, должно быть лучше. Должно.

— Мне так жаль, — сказала она.

— Родителей Эйприл уже внесли в список на вывоз — их старшая дочь умерла в больнице накануне, — тихо произнёс он. — Они не хотели, чтобы узнали, что сами ещё живы, и могли бы попытаться сбежать за машиной. Поэтому перетащили тела соседей в свой дом, чтобы подумали, будто умерли они. Когда грузовик уехал, они прыгнули на поезд. Супружеская пара с мальчишками видела это и пошла за ними. Муж взял с собой брата.

Триск сжала его плечо.

— Это не твоя вина.

— Нет? — горько усмехнулся он, открывая банку с леденцами, предназначенными для витрин. — Я их всех убил. А теперь всё, что могу — дать им по конфете.

— Даниэль… — начала она, но он отвернулся.

— Эй, я что-то нашёл! — позвал он громко, и мальчишки тут же подскочили, вырывая у него банку. Эйприл взяла одну и осторожно прижала к себе, чтобы не выпустить из рук стеклянного единорога.

— Кэл! — окликнул его Даниэль, в голосе проступила сдержанная злость. — Хочешь конфету?

— Давай, — коротко ответил тот. Даниэль бросил банку — резко, почти зло.